#рассказ Tumblr posts

  • prigarin
    12.06.2021 - 8 hours ago
    #science#2021#кватернионы #Рассказ четырёх измерениях
    View Full
  • dool-kill
    11.06.2021 - 1 day ago

    Проспала часа эдак 4 , потряхивает слегка , но вроде держусь .

    Нога почему-то жутко болит , вроде не из-за чего . На улице жара , еду к подруге .

    View Full
  • dool-kill
    06.06.2021 - 6 days ago

    -Вася Звездкин конечно не мой отец, но если что могу называть его папочкой.

    View Full
  • sublimecatharsistimemachine
    04.06.2021 - 1 week ago

    рассказчик.

    Жил-был человек, который, возможно, был не совсем человеком. Я так говорю, потому что его матерью была олениха. Ну или по крайней мере он говорил, что его матерью была олениха. Но это могла быть просто история, которую он рассказывал.

    Вообще-то я готов поспорить, что так и было. В конце концов он же был рассказчиком.

    Его однажды нашли на обочине, грязного и одетого в лохмотья, но на удивление прекрасно говорящего для кого-то настолько юного. Он сказал, что жил в лесу. Что он всегда жил в лесу. Он жил со своей матерью-оленихой, и иногда к ним приходил мужчина, мужчина, заставлявший его мать плакать, мужчина, который не разговаривал с мальчиком. Мать уходила с этим мужчиной, и иногда её не было часами, а иногда — целый день, а потом два, а потом она и вовсе не вернулась. С того дня мальчик жил сам по себе.

    Его забрали домой, искупали, обрезали ему волосы, подобающе одели и выучили. Мальчик не сопротивлялся, потому что люди, кажется, так стремились ему помочь, и его покладистость радовала их. Но да, иногда он скучал по траве под головой, и по небу над его пальцами, и по речи животных, наполняющей вечерние часы.

    Мальчик вырос и стал мужчиной. Он стал поэтом и воином, и, должно быть, это было тяжело. Думаю, что любой, кто по-настоящему понимает поэзию, не смог бы нанести смертельный удар. Но поэт делал именно это, крушил своих врагов бренчанием на гитаре, его имя одновременно вызывало страх и любовь.

    Поэта любили. Его друзья любили его. Люди, принявшие его в семью, любили его. И он выбрал себе жену, которая тоже любила его.

    Но.

    Поэт-воитель хотел иного. Возможно, дело было в странном начале его жизни, заложившем в него подобное стремление. Откуда бы оно ни взялось, он не мог его заглушить. Ни битвой. Ни песней. Ни нежными прикосновениями рук жены в темноте. Ни смехом своих детей. Поэт жаждал чего-то нового, чего-то волшебного.

    Он рассказывал истории о других мирах, о фантастических местах, которые рождало его воображение. О месте, где у мужчин и женщин вырастали крылья. О земле, где они жили в высоких башнях и никогда не использовали огонь для приготовления пищи. О мире, где боги и люди общались так близко, что их нельзя было отличить друг от друга.

    Люди вокруг смеялись и поражались его воображению, и пересказывали его истории другим, но у них никогда не получалось так хорошо, как у него. «Что за потрясающий дар — выходить за пределы этого мира», — говорили они.

    Однако в словах скрыто волшебство, и, возможно, когда ты произносишь их вслух — это своего рода заклинание. Однажды поэт гулял по лесу, где когда-то жил со своей матерью, и перед ним вдруг возникла женщина. Стоило ему лишь взглянуть на неё, как он понял, что она не такая как все. На ней было серебряное одеяние. Серебро, и серебро, и серебро.

    Она протянула ему руку и сказала:

    — Ты хочешь уйти отсюда?

    Поэт подумал о своей жене и детях, о доме, который построил, о жизни, которую проживал. Но это была секундная мысль. Мимолётная. Зов его страсти оказался сильнее. Он так давно желал покинуть этот мир, и он не откажется от возможности, выпавшей ему.

    Он взял её за руку, не сказав ни слова, и она утянула его в иной мир.

    Нет числа чудесам, которые увидел поэт. Он подружился с животными более образованными, чем люди, и встретил женщину, которая говорила лишь цветами. Симфонии в исполнении оркестров звучали в десять тысяч раз сильнее. Тишина была такой громкой, что выворачивала его тело наизнанку. Боги и богини, поднимающиеся в небеса. Машины, и поезда, и космические корабли, путешествовавшие за пределы этой галактики и снова возвращавшиеся в центр вселенной. Он видел всё это и намного большее, и всё за, казалось бы, одно мгновение.

    А потом он заскучал по своей жене. Заскучал по своим детям.

    И женщина в серебряном одеянии спросила:

    — Ты несчастен? Разве я не дала тебе то, чего ты всегда желал?

    — Дала, — сказал поэт. — И я благодарен, и я люблю тебя за то, что ты дала мне. Только вот я так и не простился со своей семьёй, и я за них беспокоюсь.

    — Ты сам принял решение следовать за мной.

    — Это так, и я не жалею об этом. Я лишь спрашиваю, нельзя ли мне их навестить, ничего более. Я хочу быть здесь. Но я бы хотел знать, что у них всё в порядке. Я лишь хочу с ними попрощаться.

    Он верил в то, что говорил, насколько человек вообще может быть уверен в том, что говорит. Так что женщина в серебряном одеянии подумала и сказала:

    — Ты не пленник. Ты можешь идти, если хочешь. Возьми мою лошадь и возвращайся, откуда пришёл. Когда будешь готов, ты можешь вернуться, и мы увидим с тобой ещё много интересного. — Прежде чем он ушёл, она продолжила. — Я предупреждаю тебя — ты должен оставаться на лошади. Если ты коснёшься земли, я узнаю, что ты решил там остаться, и моя магия покинет тебя.

    Поэт кивнул, уверенный в том, что это будет просто.

    Но, разумеется, его ноги коснулись земли. Эта история не была бы настоящей, если бы у неё был счастливый конец.

    Рассказчик вернулся в свой мир, и, хотя женщина в серебряном одеянии сказала, что он вернётся в то же самое место, откуда ушёл, очевидно, что-то пошло не так. Вокруг не было деревьев, только серые просторы испепелённой земли покрывали холмы, а вдали виднелись развалины зданий. Он задумался, что это за уловка, не решила ли женщина в серебряном одеянии преподать ему какой-то урок, не придётся ли ему скитаться, чтобы найти своих людей, свой дом.

    Он вдохнул полной грудью, и вот тогда он понял. Воздух пах домом.

    Он помнил, как пахнет дом, но не помнил имени своей жены. Он не помнил имён своих детей.

    Он не помнил собственного имени.

    Руины в отдалении казались ему странно знакомыми. И тогда он понял.

    Страшный грохот раздался откуда-то сверху. Словно та птица из металла, которую он видел в других мирах, парила в небе.

    Лошадь встала на дыбы и сбросила его, и мужчина упал на землю. В то же мгновение он ощутил изменения в своём теле. Он не мог двигаться. За несколько секунд все годы, которых он избежал, находясь в другой реальности, обрушились на него.

    Его последней мыслью было сожаление, в то время как он превратился в кости, а потом в пыль. Он думал о тех, кого любил, и понял, что стоит тебе пойти дальше, назад дороги уже не будет.

    Ты делаешь свой выбор. А потом ты либо живёшь с ним, либо умираешь.

    автор: sebastianL и sunnywitch

    View Full
  • greylui
    03.06.2021 - 1 week ago

    утро проходило как обычно. Мы разговаривали и в наше лицо бились лучи солнца с обжигающим светом.

    View Full
  • your-surgeon
    01.06.2021 - 1 week ago

    Снова выпал из тамблера, экзамены,вся хуйня...

    Но одно желание, оставляет меня не очень довольным.Да ты думаешь правильно, быть любимым,вот чего я так хочу.😔

    Да сейчас я с девушкой в свободных отношениях,но меня грызёт ревность,я не могу так... Ты каждый день видишь её милую мордашку, тебе хочется прикоснуться к ней и сказать эту заветную фразу,,Я люблю тебя".Но...

    Если бы это было так просто,я знаю,что она не ответит мне взаимностью,но так этого жаждет сердце,что выводит меня из колеи.

    Я каждый день прихожу домой, уделяю ей прилично внимания,пишу, волнуюсь... Но меня это не приближает к той заветной фразе...

    А так всё хорошо начиналось,была любовь к ней. Но сейчас всё иначе, сейчас в голове сидит тот чел, который живёт в три пизды от неё.Она ему пишет,что любит его... А я никогда не слышал этих фраз в свою сторону за пол года отношения с ней...

    Всегда рядом, всегда поддерживаю, пытаюсь быть милым, стараюсь для неё,в каком-то плане.Но что мне это даёт,да нихуя это не даёт, всё так же, приходишь домой и тебя съедает эта ревность...

    А всего лишь хочется, услышать взаимности и раствориться в её обнимашках.Но блять,она не говорит мне что любит меня,я даже соврал,она сказала мне,что любит меня,но тогда она была пьяна...

    Я не знаю что и делать,просто пусто... Я пытаюсь отвлечься от неё,да это работает на минут 30,а потом эта картина как она ему пишет,,I love you ❤️❤️". И меня это убивает,я просто блять помираю внутри.

    Эхх... Вообщем жизнь полна приключений,любви, разочарования,добра и счастья... Спасибо что уделил/да время, чтобы почитать моё нытьё❤️

    View Full
  • greylui
    01.06.2021 - 1 week ago

    Я бежал взглядом по твоим голым коленям что были стёрты в кровь.

    тут есть моя фотка!!

    View Full
  • spbneko
    31.05.2021 - 1 week ago

    Добрый вечер, друзья! Сегодня 31 мая — последний день весны. Уже завтра вы проснётесь... в лете! Именно сегодня разворачиваются события моего рассказа «Майское утро». Тёплое весеннее утро, щебет птиц, шуршание листьев на ветру… Но это утро — последнее в жизни Ани. Скоро Тень придёт за ней. Две подруги словно одно целое. А может, они и есть одно целое? История, в которой убийца и жертва сплетаются воедино… Читайте и смотрите, как история медленно разворачивается на ваших глазах, показывая свою обратную сторону. Этот и другие мои рассказы вы можете найти на моём сайте askalice.ru или на платформах Пиши. Про и Author.today (ник: spbneko) Приятного прочтения!

    Простите за рекламку) *шёпотом* но всё-таки заходите на мой сайт...

    Кстати, хочу в тему похвастаться, что выиграла городской конкурс писателей "Каждый пишет, как он слышит" с рассказом "Крик судьбы", хоть мне он и не очень нравился, слишком уж ванильный :3 (тоже есть на сайте).

    View Full
  • writing-prompts-rus
    31.05.2021 - 1 week ago

    Тема №279

    Почтальон принёс письмо в старинном конверте с восковой печатью на твоё имя. Отправитель – твоя новорождённая дочь.

    View Full
  • irisjeung
    28.05.2021 - 2 weeks ago

    Best of me

    Ее ножка соскальзывает с бордюра, раскинутые в стороны руки накреняются под углом, и она теряет равновесие. Моя рука ловко подхватывает ее за талию и возвращает на тонкий бетонный блок.

    Она смеется. Негромко, но так искренне. Так умеет только она. Я невольно улыбаюсь в ответ. Рука сама тянется к ее светлому личику и касается пальцами ее гладкой щеки.

    Она резко распахивает глаза и удивленно смотрит на меня. Ее рост метр семьдесят восемь вместе с двадцатисантиметровым бордюром, поэтому она легко заглядывает мне в глаза, и кажется прожигает этим взглядом дыру в моей черепной коробке. Потому что я тут же забываю, о чем только что думал. Все мысли расплываются и превращаются в бесформенный дымок.

    -Что такое? – тихонько спрашивает она, протягивая руку вперед и касаясь грудного кармашка на моей футболке. Ее пальцы такие маленькие и холодные. Мне хочется взять их в свою большую ладонь и греть до моих самых последних дней.

    Что это такое? Я смотрю в ее светло-карие глаза. Они все такие же, как и два года назад. Она была такая же маленькая. Волосы до плеч, легкая футболка, которая больше ее размера на два, узкие синие джинсы, потрепанные кроссовки и такие же большие вопрошающие глаза, которыми она смотрела на меня, когда спросила свободно ли место рядом со мной. Я только кивнул в ответ и продолжал смотреть на нее. Она засмущалась, но села на свободный стул и тут же подтянула рюкзак к подбородку, будто бы защищаясь от меня, от людей вокруг, от целого мира.

    Эти глаза не менялись даже тогда, когда она озабоченно спрашивала меня, все ли хорошо. Такая храбрая. Мы ведь даже толком никогда не разговаривали. А она все равно подошла к одинокому незнакомому парню, потому что у того было зеленое от количества выпитого алкоголя лицо. Помню, я тогда засмеялся. Потому что я следил за ней. Она сидела на другом конце стола с несколькими другими девчонками с нашего потока и распивала бутылку за бутылкой. «И как только в ней все это помещается», - подумал я тогда. И вот теперь я стоял, держась за холодную каменную стену, а она подбадривающе смотрела мне в глаза, пытаясь найти в них ответ на свой вопрос.

    Ее взгляд преследовал меня в вагонах метро, когда я оставался с ней допоздна в пустой библиотеке, чтобы потом проводить ее по темным переулкам домой. Она обычно сидела, занимая ровно половина сидения, и просматривала свои конспекты. А я башней возвышался над ней или сидел рядом, и смотрел на ее длинные пушистые реснички и маленькие белые пальчики, перебирающие страницы тетради. Иногда она поднимала голову и смотрела, будто бы проверяя, не оставил ли я свой пост, не заснул ли. Такое было лишь один раз. И тогда она позволила мне положить голову на свое хрупкое плечо. Когда ее маленькая ручка легко коснулась моей, чтобы разбудить, я тут же отреагировал и схватил ее в ответ. Она слегка вскрикнула от неожиданности и удивленно распахнула глаза. В точности как сейчас, похожая на воробушка.

    В ней всегда было чуть больше невинности, чем хитрости. Она до последнего верила, что я просто хороший друг. Пока однажды год назад я не сказал ей, как на самом деле отношусь к ней. На пару минут стало так тихо. Была теплая летняя ночь, мы стояли возле двери в ее подъезд. Я слышал всё: треск цикад, топот ног, спускающихся по лестнице на верхних этажах, проезжающие по главной магистрали машины, бешенный стук своего сердца и даже, кажется, сияние самых ярких звезд. Она тогда впервые отвела взгляд от моих глаз и смущенно опустила голову вниз. Мне показалось, что она стала еще меньше, и как бы глупо это не звучало, на секунду я испугался, что она сейчас может просто исчезнуть. Поэтому я, поддавшись порыву, схватил ее за руку, о чем тут же пожалел. Она испугалась, но все-таки снова посмотрела на меня. Вот так, да. Как сейчас.

    «Пожалуйста, смотри всегда на меня так».

    -Пожалуйста, не оставляй меня, - сказал я вслух и притянул ее к себе, - Ты лучшее, что есть во мне.

    я впервые выкладываю мой рассказ в открытый доступ. этот я написала в далёком 2017 после того, как услышала песню bts - best of me. один из многих разов, когда я вдохновилась лирикой.
    буду рада любой реакции :)
    View Full
  • poorpersephonesworld
    27.05.2021 - 2 weeks ago

    Stories of Persephone.

    День ? Пускай будет 1.

    Разум затуманен. Принимать коктейли из таблеток — не так романтично, как звучит.

    В теле набор из нейролептиков, транквилизаторов и антидепрессантов. Лежишь, не в силах уснуть. Не в силах что-то делать. Не в силах жить. Не в силах. Голова кружится, стоит только подняться. Залезть на стул, чтобы достать книжку и занять себя хоть чем-то, приводит к головокружению и темноте в глазах.

    Пустота. Апатия. Усталость. Слабость.

    Нет сил для жизни.

    Я шла по улице и знала, что я выгляжу прекрасно. Мои ключицы красиво выпирают, плечи и колени остры, словно способны разрезать кожу любого, кто прикоснется. Мой силует тонкий, а живот впалый. С моих запястьев спадают любые браслеты. Короткая стрижка и яркая помада. Да, я порву тебя в клочья, я не твоя, я не ваша; можете только мечтать о девушке с высоко поднятой головой, ровной осанкой, ярко очерченными скулами и выпирающими сквозь ткань рёбрами. Мечтайте обо мне. Мне нужно внимание, и я его получаю.

    В этой девушке действуют слабительные и она едва заметно сжимает зубы от того, как крутит живот с завидной периодичностью. Ей тяжело выходить из машины, потому что от любого действия её пошатывает. Она скрывает дрожь во всех конечностях, потому что сама не понимает, от чего она. Полчаса назад она совала пальцы в глотку, потому что в кофейне решила показать — она худая и ест всё, как те, кто выиграли в генетическую лотерею.

    Она курит, потому что это подходит её эстетике и притупляет аппетит. Она всегда под чем-то. Она ждёт полуночи, чтобы за час выходить десять тысяч шагов и сделать тренировку. Зачем? Чтобы утром ещё сильнее поиздеваться над собой ещё одной тренировкой и ещё одной прогулкой. Она не ест, если знает, что эта еда останется в её желудке. Её пугает перспектива того, чтобы в ней что-то переваривалось. На ней не заживают мелкие случайные ссадины, синяки, мозоли. На ней всегда макияж, чтобы скрыть круги под глазами, лопнувшие сосуды по всему лицу, нездоровую серость кожи. Она пудрит не лицо, а свои шрамы.

    У неё нет сил, чтобы жить. Её утомляют просмотр фильма, чтение, общение, нужда встать с кровати. Ей больно лежать и сидеть, ей больно стоять и ходить. Всё тело — сплошная рана.

    Но вы видите его, украшенным одеждой и косметикой, самоуверенностью и гордостью от того, что она выглядит лучше, чем все. Достигла того, на что многим не хватит сил. Выдержала то, что выдержат единицы. Гордость за боль, которую она несёт. И которую никому не покажет.

    Кроме тебя. Добро пожаловать, теперь ты — мой дневник, моё второе «Я», мой мир, который я для тебя открываю.

    Её звали София и её жизнь только начиналась, хотя так отчаянно хотелось, чтобы она закончилась.

    View Full
  • leba-vafelnikova
    24.05.2021 - 2 weeks ago

    Тексты Лебы Вафельниковой

    Зарисовки

    «Жирав» Княжна Оранжевое такси Секретики (часть 1) Секретики (часть 2) Холод Шафран

    Рассказы

    Булочки с корицей Годжи Дача К. Г. Маленькая смерть госпожи Л. От неизбежного твоя печаль Платье твоё Привет Пчёлки Свидание Таять Я в огне Ян Гус 30 декабря

    Поэзия

    До тебя провинциальный kambarys VHS

    Пьесы

    Волны и вихри Голая пьеса Дон Кристал, или Барберный Гость Женщина ни при чём Латеральное мышление Сказка о губах

    View Full
  • leba-vafelnikova
    24.05.2021 - 2 weeks ago

    От неизбежного твоя печаль

    — Если я сейчас не поем, дружбан, у меня остановится сердце, — прошептал Атли Кольбаку на ухо и оскалился. «Какой... беспокойный,» — перелилось в голове у Кольбака.

    Пара, конечно, была на любителя. Столы топорщились кривыми зубами: студенты с трудом балансировали на грани выхода в астрал, стараясь не выронить глаза на разрисованные столы.

    «А ведь остановится,» — Кольбак признался себе в этой очевидной истине, глядя на залепленное кривыми бумажками окно до самого потолка пыльной аудитории; там — неопрятный двор и буйные, как психические на прогулке, отмучившиеся студенты.

    Атли, хихикая, ткнул Кольбаку в бок мятую записку. «...возле самого стола,» — крысилось в корявом почерке. — «...рыженькая <...> под монастырским оком...». Кольбак, зажмурившись из последних сил, снова всмотрелся в записку, видя, как предсонно скачут цвета по чернилам. «Рыженькие никогда не нравились,» — прогундосил он сам себе. — «На кой чёрт он мне это пишет?». Атли, приняв размышления соседа за одобрение, ещё сильнее ткнул его в бок и восторженно заглянул в глаза.

    В три события почти невозможно поверить: чувства так быстро кончились, «я тебя тоже», кончилась извечная пара (доползла до жаркого окна и упала, дав всем жить). Во дворе возле памятника третьекурсники пили что-то из стаканчиков для газировки.

    — Опять на свои посиделки? — поинтересовался Атли, загоготав и толкнув Кольбака в бок, похоже, изо всех сил — чтобы ценил дружбу. — До завтра, — отмахнулся тот и сгинул в понуром лифте.

    Кольбаку не очень интересно — зато познавательно и самооценка растёт, как на маргинальных дрожжах. Компания, конечно, та ещё: длинноволосый филологический юноша, куча восторженных силуэтов в юбках до пола (и ведь не поленились же украсть шторы с моей дачи), пара скучающих исследователей себя — Бог знает, что они здесь забыли, хмурая женская особь лет тридцати пяти — Бог знает, что она здесь забыла и сколько лет уже забывает, а я-то здесь сам зачем?

    Кольбаку смешно от самого себя.

    Ну что они там говорят? Неужели им правда интересно? Так оживлённо спорить из-за пыли и субъективности пыли.

    Кольбак пытается смотреть в окно, но за замызганным стеклом почти ничего не видно. Бесноватый междусобойчик обрывается, рассасываясь в кристальную тишину от слов. Подняв брови, хоть это и вредно для кожи лба, Кольбак оглядывает аудиторию в поисках звука.

    А, потеряшка с непроницаемым лицом. Какая скука.

    Кольбак со вздохом подтягивает ноги к кривому стулу и садится ровнее. Какая скука жить на этом свете.

    За замызганным стеклом, наверное, шумят деревья. Лечь бы на траву, скрестив руки над головой, закрыть глаза — под веками красные и жёлтые пятна — выдохнуть изо всех сил и забыть о том, какой сейчас день недели.

    Думать не о том, как плывут облака, а о том, почему в атмосфере столько слоёв облаков, но так мало слоёв психологической ваты, способной уберечь от лютой ереси.

    Кольбак, как древнеегипетская птица, вывернул голову вбок, сканируя помещение мутным глазом.

    Завязалась дискуссия; филологические девы хилыми грудями атаковали аспиранта, пытающегося направлять ход встречи. Абсолютная тоска.

    Выйдя из аудитории, Кольбак спустился по лестнице пешком (хоть как-то размяться!) и, не сдерживаясь, выбежал на улицу через раздевалку.

    Когда наступила середина октября, улицы бесповоротно захлестнули потоки рыжих листьев. Вновь надеть осенний пуховик — отдельное удовольствие.

    Как писал Кольбак в ранних стихах, «в сентябре мои чувства к тебе стали козой-сталкером. ну а я стал репьём на козе и с одной прядки на другую спешу перескакивать. пусть бредёт коза с пустотою в глазах вдоль забора, не растратить мне в чувствах к тебе, …, задора.»

    Но именно в октябре раскрывается сущность мира. Глупо было бы полагать, что хоть один другой месяц позволит — или даже потребует! — робко греть чью-то руку, с нежностью смотреть краем глаза, как этот кто-то румянится на холоде, смеяться, глядя на необъятную верхнюю одежду людей, пытавшихся казаться такими серьёзными внутри помещений.

    И столько уюта в самом мире, видимо, потому что внешний холод просто обязан компенсироваться чем-то иным — по законам физики.

    Повезло же некоторым родиться в октябре.

    Слегка приодевшись, Кольбак стучит модными сиреневыми ботинками по асфальту в поисках дома Гудрун.

    Хорошая девочка Гудрун; возможно, там даже будет немного весело. Ну как — весело? Возможно, Кольбак пару раз за вечер и забудет обо времени, неподвижным — до поры до времени — топором висящем над его небеспричинными мыслями — ведь как расслабиться в этом потоке возможностей, упущенных и саднящих душу до смолистой чесотки в ночи? Как забыть обо всём, что взгляд ловко и привычно выхватывает из окружающего пространства: рычаги, приветливые арки улучшений, перламутровые архивариусы наук и прикладных умений, машущие плесенью из рулонов с непопулярными знаниями?

    Стоит на несколько минут впасть в лёгкий туман собственных мыслей, а минуты оказываются часами, а часы густой пеной раздуваются до целых дней, будто их ещё в июле утопили; июль, июнь — что за названия? Так не честно, так не видно, так не нащупать разницы ни в голове, ни на бумаге; как увидеть отличия, если всё так близко и липко? Почему здесь одно, а вот так — началось уже другое? Все уже в курсе; только ты один входишь посреди первого действия — остальные шипят, глядя на тебя исподлобья: да сядь уже, глупый, как же ты мешаешь! Сколько можно шариться и шуршать, беся всё сущее?..

    Как будто им всем объяснили, где что, а тебе — нет. И ты шарахаешься в кромешной тьме, не видя ни себя, ни других; где можно — нельзя, где горячо — там лёд.

    И все дома твоих мыслей, как оползнем, стаскивает проворная патока неявных изменений; а карамель — о да, карамель была бы сейчас так кстати! (Кольбак облизывает губы и переходит улицу на зелёный.)

    А ведь там может оказаться вполне себе — даже неплохо. Я всё равно не узнаю, что там, пока не приду. (Кольбак озирается в поисках нужного номера: улица знакомая, он всё заранее проверил и посмотрел.)

    Ну и лестница, а! Крыса здесь, что ли, где-то померла?

    Зато сами квартиру снимают — нельзя такое осуждать. (Кольбак прикидывает в голове, на каком этаже должна быть нужная квартира.) — О, наш красавец! Это всё нам?.. Ой, огромное спасибо тебе, заходи же уже, заходи, Кольбичек, ну!..

    Выпили несколько раз. Сначала было неловко — всем остальным, а Кольбаку как-то всё равно. Он и не ожидал разгара веселья в первые несколько часов.

    Выпили, прикусили лёгкую еду — тут, конечно, действовать нужно взвешенно. Ещё пиво или уже водка с апельсиновым соком? Обратного пути нет. Но и бездействовать слишком долго никакого желания тоже нет.

    Главное — успеть растянуть время с момента первой водки до беззаботного возвращения к пиву (или что там ещё у них припасено?) хотя бы на пару часов. А там уж как пойдёт — давиться едва размороженной пиццей из морозилки, запивать водой из-под крана, трогать Вёльвяшку за пряжку.

    Вёльвяшка так в него вперила взгляд с другого угла дивана. Да ну её, фу, чего так сверлит-то?

    Кольбак чокнулся с остальными под шумные вздохи именинницы и слегка загрустил. * * *

    Все распались на группы, а Кольбак, слегка оттопырив нижнюю губу, посмотрел в сторону окна: оранжевые фонари тлели в сумеречных ветвях. По стеклу скребло.

    Сдавленно вздохнув, он улыбнулся спинам, которые пришлось растолкать по пути на балкон.

    Порывшись в карманах, он поймал на себе чей-то взгляд. Членораздельный шёпот сбоку:

    — Зажигалку ищешь? — Зажигалку, — признался Кольбак. — Вот зажигалка, — сказалось сбоку и протянулось зажигалкой.

    Кольбак вышел на балкон. Раскурил: хотелось повысить плотность воздуха вокруг. На губы ссыпалось несколько табачных крошек.

    Настойчиво сплюнув их куда попало, Кольбак прочистил горло и скрестил руки на груди, щуря глаз от ветвящихся ды́мов.

    — Вкусно? — спросилось сбоку.

    Кольбак, конечно, парень крепкий, но тут вздрогнул. Набрал в рот пучок дыма, мельтеша веерными ресницами, вывернул, наконец, голову на звук. В оранжевых сумерках — почти горизонтальная улыбка.

    — Ну как — вкусно, — попытался он быть вежливо-учтивым и помолчал.

    В духоте квартиры, по другую сторону балконной стены, засмеялись и стали спорить.

    — Играют во что-то? — предложил тему Кольбак. — «Параплюм». — Пара-что? — «Параплюм». Это карточная игра с заданиями на логику. — А, — заинтересовался Кольбак. — Понятно.

    Он размял шею и устало посмотрел на место, где парила горизонтальная улыбка.

    — Как тебя зовут? Часто здесь бываешь? — На балконе? — правый уголок улыбки дрогнул. — Не часто. — Да ты же понимаешь, — хихикнул Кольбак и докурил.

    Он сел на край деревянного ящика, стоящего под открытой створкой. Улыбка осталась парить в воздухе, маня измерить её линейкой.

    — Как тебя зовут? — Вместе учимся, — снова дрогнула улыбка.

    Кольбак потёр одну ладонь о другую.

    — Прошу простить, — возразил он. — Я Кольбак. — Взоров. Я знаю, — улыбка качнулась вверх, обратившись в сплющенную параболу, и пространства вокруг бархатно расступились. — Я Глирна Тынова. — А что... что мы вместе слушаем? — уточнил Кольбак. — Дискуссионный круг, — улыбка округлилась и выдернула в оранжевое пятно света то, к чему крепилась.

    В оранжевоте фонарной вспыхнуло строгое лицо. «Иисусе,» — спохватился Кольбак. — «Да это же потеряшка!».

    Глирна своим стандартным взглядом, как кот в пустоту, следила за чем-то внутри головы Кольбака.

    — Интересуешься литературой? — предпринял он попытку разнообразить вечер. Левое полунизье неистово кольнуло. Кольбак поёрзал по ящику, не отрывая взгляда от тыновского лица, и, схлопнув амплитуду, воззрился на неё.

    Глирна дрогнула улыбкой и скрылась в сумерках, будто въехав, как диск, в подходящий разъём.

    — Я интересуюсь происходящим, — ответила она таинственно. — Мне нравится наблюдать. «Жуть какая,» — признался себе Кольбак. — Мне тоже нравится наблюдать. И многое ты видишь?

    Во дворе пикнула сигнализация.

    — Верни зажигалку, мне пора, — В оранжевом пятне возникла бледная тыновская рука. Кольбак вложил зажигалку в её ладошку и сказал наугад. — Проводить тебя?

    Конец декабря — потрясающее время. Всё промёрзло, скоро начнётся новый календарный год. В своих ранних стихах Кольбак вывел следующие строки: «вот ноябрь накрывает бесцветным пакетом родные места. я так долго молчал и грустил. ну и ... ты! всё побила во мне и теперь виновата сама. я тебе не прощу в своём сердце цветных черепушек, для серпентов не возят с морей золотистых ракушек.»

    Кольбак и Глирна посмотрели новый фильм в духе магического реализма, а теперь хрустели пышным снегом, идя по мосту.

    — Хочешь ещё погулять? — спросил Кольбак: Глирна оказалась довольно увлекательным собеседником. — Не знаю, можно, — отозвалась она ртом, окружённым асоциальной шапкой, неагрессивным шарфом и парой свежих румяных щёк. — Хочешь, дойдём до какой-нибудь станции метро? — Давай, — долетело паром из тыновской головы до нескольких снежинок.

    Всё вокруг мигало дурными китайскими гирляндами и явно не собиралось сдавать позиций перед лицом новых 365 дней.

    Кольбак шёл слева, в паре шагов от темнеющего пуховика, и начал по кривой дуге последовательно сокращать дистанцию.

    — Знаешь, — выдохнул он, вращая кистями рук в карманах. — А что ты будешь делать на Новый год? — Я уже занята, — Глирна пнула ногой кусок слипшегося снега. — А, — отозвался Кольбак.

    Когда они прошли две станции метро, вслушиваясь в хруст снега, Глирна замедлила шаг и развернулась в сторону Кольбака.

    — У меня есть для тебя кое-что, — сообщила она и достала из рюкзака небольшой свёрток. Взглянув на Кольбака, тыновская фигура вложила свёрток ему в разочарованную руку. — Совсем занята? — Мне пора, — слегка дрогнула горизонтальная улыбка, подсвеченная огнями гирлянд.

    Кольбак остановил её, дотронувшись до локтя правой руки, достал почти плоский квадрат из кармана и переложил в карман её пуховика. Пуховик шевельнулся, проглатывая: в тыновском лице ничего не изменно.

    — Всего доброго, — пожелал силуэт. — Я тебе желаю... — Кольбак снова остановил Глирну, дотронувшись до плеча. — ...желаю тебе всего самого замечательного в новом году.

    Его шапка направилась в сторону неагрессивного шарфа.

    — И тебе, — весело взрезав снег вверх, Глирна развернулась на каблуках сапог и сгинула в пролётах метрополитена. * * *

    В весне есть, безусловно, свои замечательности. Апрель, к примеру, украшает собой переход от холода к зелёной мшистости.

    Кольбак описывал это время в одном из своих ранних стихотворений: «и в марте мне снова мерещатся те же сюжеты — все сразу. центрифуга во мне, это всё мне убрать бы — но из мыслей тебя не прогнать ни в какую, зараза. пусть тебе за всё это и муторно станет, и пусто. да зачем ты нужна вообще? не гёрлфренд, а капуста.»

    В мае Кольбак и Глирна поехали на дачу кутить вместе со своими унылыми друзьями.

    В электричке Кольбак держал ледяную тыновскую ручку в своей ладони; впрочем, праздновать было нечего: эффекта не наблюдалось.

    На даче было свежо и шумно; за приготовлением шашлыков все быстро возлияли и стали выплёскивать комплексы и незакрытые гештальты салютом.

    Кольбак предложил исследовать чердак на предмет интересных старых книг. Благодаря удаче не сверзнувшись с крутой лестницы, они сели по-турецки на шершавые доски и начали выбирать в пыльных стопках.

    Тыновские руки выудили из стопки анатомический атлас птиц и приступили к исследованию схем, разворачивающихся из книги на несколько страниц. Кольбак с любопытством заглянул в её книгу.

    Он подтянулся поближе к ней и стал разглядывать схему тибетской куропатки.

    — Странный узор, — попробовал он свои силы. — Это фазановые, — всплеском голос. — Глирна, — Кольбак взглянул ей в лицо.

    Глирна, нахмурив лоб, продолжала разглядывать лапы тибетской куропатки.

    Кольбак слегка наклонился и стыдным кивком чмокнул в щёку.

    Глирна склонила голову ниже и показала ему куропаткины пальцы, сообщив, что всегда любила смотреть эти атласы и находить мелче мелких детали.

    — Мне тоже всегда это нравилось, — заверил Кольбак и наклонился опять, чуть посмелее пытаясь достигнуть тыновского симметричного лица.

    Глирна качнулась назад.

    — Не надо, — предупредила она, не отрывая взгляда от куропатки. — Слушай, мне тоже нравятся тайские куропатки... — Тибетские. — Что? — Это тибетские куропатки.

    Кольбак пытался взять за руку.

    Глирна руки не одёрнула, но подняла на него взгляд, сжимая атлас второй рукой.

    — Глирна, ты такая милая, — Кольбак смущаетсяться. — Мне так хочется...

    Глирна, не моргая, смотрела на переносицу Кольбака.

    — Не надо.

    Кольбак сжал челюсти, судорожно оглядел куропаток на развороте и ринулся в тыновский лик.

    Хлоп! — хлопок.

    Вскочив на ноги, Кольбак пнул одну из стопок и с грохотом опрокинулся с лестницы на первый этаж — и во двор: его встретили восторженные вопли (уже смутно видящих мир).

    Глирна со вздохом сложила раскладную схему, перелистнула страницу и принялась за бородатую куропатку.

    Напиваться Кольбак умел и любил. Но был бы повод приятным!

    В этот раз, увы, действовать пришлось наверняка: четверть виски, фу, четверть виски — опять без ..., глоток тёплой выдохшейся колы, сколько-то ... прям из бутылки — хоть сосиску бы дали кусить — а, откуда сосиски? А? — кто привёз? Какой Сигурд? — А-а-а, Сиги, брат, как са м что как? Сиги, а естб сиги? И-хи-ихх-хи ,ктп? Да ты ничгое е пнял ну к так омдн ч пониаю ну я же ттб аием дкр субчьсбьа круоптак я б л

    <...>

    Восстал, в общем-то, в своём теле, если можно так быстро оценить. Разруха была достойной, могущественной: много наших полегло и отправилось в Вальхаллу.

    Щурясь от света, звука и вкуса, Кольбак принял позу молящегося аскета. Спину ломило — совсем ..., калёным железом жгло между лопаток. Пошатываясь, Кольбак добрался до ведра с водой и пил. Рот болел тоже. Пришлось и ... из банки на шкафу допить. Полная — ох!

    Когда Кольбак стал сам и пытался найти Глирну, нигде на даче её не нашлось. Друзья Кольбака понятия не имели, где она может быть и существовала ли во вселенной вовсе, — лучше бы вместо неё существовала минеральная вода. Плюнув, Кольбак заявил себе, что от такого никто ещё не умирал, а вот воду найти где-то нужно было срочно.

    В своих поздних стихах после окончания университета Кольбак описал лето: «в июне что-то происходило, что-то уже произошло ну и что.»

    Поздними стихи были оттого, что, начав работать в розничной компании маркетологом, Кольбак утратил интерес к литературе — особенно к поэзии — и старался всё меньше вспоминать университетское время.

    После дачного бала Глирны он, разумеется, больше не видел, хотя искал её — так, стыдливо, потом до отчаяния — откровенно, боясь, беззастенчиво — среди друзей-выпускников, их знакомых, знакомых знакомых, случайных людей. Но разве после учёбы возможно найти человека, который не хочет?

    А спина меж лопаток у Кольбака иногда так тягуче болела, но к врачу идти смысла-то нет: все стареем, страдаем и распадаемся неоднородным куском.

    Незадолго до тридцать пятого дня рождения Кольбака одна из давнишних знакомых при случайной встрече в супермаркете сообщила ему, что Глирна умерла.

    В руках у Кольбака были креветки для сыновей, но этот холод не помешал ощутить: очень острое дёрнулось между лопаток и щёлкнуло в грудь.

    Он всё у знакомой выяснил. Не прийти Кольбак не мог: слишком часто мечтал снова видеть надменные брови и горизонтальность улыбки. Удивительно, что геометрия лиц иногда может делать с человеческим сердцем.

    День, когда были похороны. Из знакомых лиц почти никого — не сказать, чтобы и незнакомых-то много. Глядя вниз на стареющие кисти рук, Кольбак всё собирался с силами — посмотреть на... В ту сторону, где...

    Долго вглядывался в это лицо: столь же правильное, столь же строгое. Даже теперь в губах было то — что-то, дерзко застывшее до поры и до времени.

    Только чёрная повязка поверх одного из глаз была и странной, и неуместной.

    Как бы ни было неловко задавать вопрос, Кольбак спросил у двух-трёх людей — звенящим голосом — отчего на лице у Глирны эта повязка. И один, очень долго питавший надежды на их с Глирной союз, безусловно, сломленный потерей, с горечью и улыбкой сказал, что история тёмная и этого никто не узнает; но он выяснил, что в университетские времена Глирна в тоске по кому-то и вырезала глаз: мол, оставить его человеку, разбившему сердце.

    Креветки детям очень понравились: крупные, сочные, замороженные совсем свежими. У Кольбака и его семьи всегда всё было чудесно: Кольбак очень любил родных, а родные души не чаяли в нём. Его жизнь сложилась уютно, тепло, и нам всем можно ему только лишь позавидовать.

    Ставший взрослым Кольбак любил рыбалку и охоту, много времени тратил на изучение наук и саморазвитие. Искусства его интересовали отчего-то меньше.

    Однажды он чуть не сломал ногу, упав со стремянки при уборке домашней библиотеки от пыли. Но это никак не повлияло на его дальнейшую жизнь.

    Говорят, у него меж лопаток до самой смерти было странное родимое пятно в форме глаза. Порой от загара, от холода оно деформировалось: казалось, глаз смотрит по сторонам, созерцая мир.

    А когда он умер, родимое пятно — со слов его впечатлительной и эмоциональной жены — просто исчезло.

    Чего иногда люди только не выдумают от сильных потрясений.

    View Full
  • leba-vafelnikova
    24.05.2021 - 2 weeks ago

    Дача

    «Господи, я умная и сильная, дай мне расслабиться хоть на минуту!».

    Саша вытягивает ноги на диване и пытается расслабить мышцы плеч.

    Вообще, Саша настороженно относится к любым тусовкам, когда речь заходит о безудержном веселье с безграничными бутылками и веществами. Воспитание не позволяет ей отправляться в красочные путешествия без чувства вины.

    А впрочем, были бы все такими же рациональными властителями, как она, не было бы и проблем вовсе.

    Саша может позволить себе всё, а потом не жалеть ни о чём: никто великим не судья и не указ.

    Саша улыбается и вытягивает руку вбок, но упирается ей в спинку дивана.

    А на даче ещё много людей помимо неё.

    Эрик, например, напоминает представителя богемы начала двадцатого века. Говорит, работает на заводе, в разных местах, занимается творчеством – проще говоря, не говорит ничего.

    Внешне похож на испанского импрессиониста, лёгкую щетину чешет рукой, думая над ответом на вопрос. Сидит сейчас около камина, смотрит на огонь.

    Эля с ним откуда-то знакома: говорит, столкнулись на музыкальном фестивале. Эля свободна ото всяких узд, носит Sneakers и тёмный текстиль, дома на подоконнике хранит доску для рисования и посуду для настоящих чайных церемоний.

    Саше так тяжело смириться с мыслью, что ей никто ничего не должен. Ни Эрик, в шутку предлагающий похитить для неё буквы с завода (вполне себе настоящие буквы из пластика, кириллица, можно наклеить что-нибудь вдохновляющее или угрожающее на стену), ни Эля, общающаяся с ней так, будто они сто лет знакомы, но никогда друг другу не делали ничего плохого, ни Паша – блондин, работающий на радио и имеющий пару тайн в своём высшем учебном заведении, ни Аня – высокая виолончелистка, недавно вернувшаяся из Италии, а сейчас смеющаяся с бокалом в руке в ответ на шутку Игоря, явно делающего зарядку каждое утро и увлекающегося теорией управления предприятиями… Никому не понять, ах, какая жалость.

    А на дачу их всех пригласил Эрик. Дача чья-то, кто его знает, чья? Но хорошая, симпатичная, два этажа, терраса с застеклёнными окнами, во дворе – колодец (не очень нужный более).

    Саша, когда сидит спокойно (сейчас – лежит) чувствует, как мир вокруг неё трясётся от беспокойства. Как будто всё трясётся в шейкере – вверх-вниз, вверх-вниз – а потом она снова вспоминает, что не получится, ах, не получится, как жаль, да что поделаешь, а ведь по логике всё совсем не так должно быть, даже смешно, что всё так, неужели всё настолько вопреки её логике?

    Эрик сидит недалеко от Юли на гнутом кресле и, утопая в нём, курит вишнёвую трубку.

    Эля нашла странный покой в том, что космос вокруг неё – бесконечная материя, а все мы – пыль космических морей. Эрик рассказывает ей о своей работе, которая включает в себя что угодно, что только может делать творческий человек – гуманитарное и инженерное, творческое и нетворческое. Разве что делать летающие камеры ему ещё не приходилось.

    И незаметно пошёл лёгкий дождь.

    А Паша так любит сидеть в саду, куря ментоловые сигареты, стряхивая пепел в пепельницу ровно так, как надо – если бы там, где он работает, бывали разноплановые тренинги, он вёл бы тренинг по изящному курению.

    Паша работает на радио редактором, а кажется – творит историю. Ему было бы приятно прочитать такое о себе.

    *** Заметки Паши. Советы начинающему экзистенциалисту (коим я не являюсь).***

    1. Попасть в волну.

    Будь ты хоть трижды сильнее всех остальных вместе взятых, тебе никогда не справиться. Я понял это, когда в Будапеште находился в бассейне «Волна». Весь бассейн качает так, будто он вот-вот провалится ад. Я заранее, до начала сеанса, выплыл на середину бассейна, где глубина воды доходила мне до шеи. Я думал, что смогу справиться, отталкиваясь своими сильными ногами от дна. Когда волны пошли на меня, на третьей я чуть не захлебнулся, потому что волна была сильнее, потому что брызги захлестнули моё лицо, когда я не подпрыгнул одновременно с волной. Если хочешь выжить, ты должен попасть в волну.

    2. Ослабить хватку.

    Мне пришлось посетить различные сауны (без какого-либо метафизического подтекста), чередуя их с источниками, полными холоднейшей воды (18 градусов), чтобы хоть немного расслабить своё бренное тело. Почему я так напряжён? От того, что я расслаблю руки, мир не рассыплется, а кажется, что именно так и произойдёт. Бабочке, которая так радует тебя своим полётом (вспоминаю я строки классиков), не искриться более в твоих ладонях.

    Как научиться понимать, где нажать, а где – отпустить? Открытый вопрос, здесь нет универсального совета. Но в одном я уверен – ты должен ослабить хватку.

    3. Выпустить животное.

    Иногда тебе кажется, что животное начало – это именно то, что портит твою жизнь. Будто в фильме, где две личности одного человека мстят и строят козни друг другу. Но это не так – вы две стороны одного целого. Твоё животное – мастер и гений, когда речь заходит об интуитивно направленном поведении. Первый поцелуй, столь желанный поцелуй, шутка перед бесчисленной публикой, искренняя реакция на каверзный вопрос – ты будешь никем, ты лишишься себя, если не дашь животному выполнить свою работу. Иногда ты испортишь всё, лишь на секунду задумавшись. Задумавшись тогда, когда нужно выпустить животное.

    4. Простить небезгрешных.

    Как только ты впервые сталкиваешься с людьми, понимая при этом, что они не вымышленные персонажи и действительно существуют, тебе приходится усмирить себя и признать, что ты – лишь один из многих. Но перфекционизм, свойственный каждому мыслящему существу, будет пить из тебя мощь подобно жирному шейному клещу, пока ты не простишь себя за собственное несовершенство. Трудно быть богом, но ещё труднее быть богом, совершающим ошибки и оспаривающим свои собственные решения. Чего уж говорить о тех людях, которых ты, кажется, искренне ненавидишь за причинённую тебе боль. Но боль эта – лишь плод твоего воображения, несовершенство твоей системы восприятия мира. Крошечное расхождение не в них и не в тебе: оно между вами. Так что прости себя за всё, что было и будет, а затем прости и всех них – любимых и небезгрешных.

    5. Жди ветра.

    Если ты научишься хоть немного сбавлять темп, гасить пыл, начнут проступать звуки, которых ты раньше не желал слышать. Шорохи в темноте, шлейфы проезжающего мимо транспорта, песни насекомых – ты услышишь всё это, как только замрёшь на несколько секунд. Несколько секунд – совсем недолго, но чтобы оказаться готовым или готовой к ним, тебе придётся научиться ждать и молчать. И тогда, пройдя долгий и неумолимый путь, ты научишься – внезапно – слышать всё то, что тебе неподвластно. И оно подскажет тебе ответ, предложит разгадку самых мучительных вопросов. Жди ветра, и ты поймёшь.

    *** Вопросы, которые не интересуют Юлю ***

    - Каков баланс между чувствами и комфортом в отношениях?

    - Следует ли искать для отношений человека, рядом с которым не взрывается пульс, потому что это вредно для нервной системы?

    - Значит ли «люблю», произнесённое взрослым сознательным человеком, на самом деле «мне хорошо с тобой, потому что ты заботливо гладишь мои комплексы и дуешь на открытые гештальты?»

    - Приятно ли человеку услышать: «Я не отпущу твою руку, пока на тебе не появятся трупные пятна?»

    - Есть ли вероятность, что человек, о котором я думаю перед сном, хоть раз ответит мне настоящей взаимностью? Правда ли, что это я всё и порчу своим одержимым отношением, а само по себе всё было бы вполне счастливо?

    - Правда ли, что любовь возможна лишь при отсутствии взаимности и на расстоянии?

    - Можно ли хотеть того, кто ходить какать в твоём присутствии?

    - Когда кажется, что нужно ещё совсем чуть-чуть поднажать, чтобы любовь состоялась, не душу ли я её последним, лишающим надежды движением?

    Дождь начинает стучать за окнами редкими и ритмичными каплями.

    Разговоры слышно в самых разных частях дома. Эля шла за льдом на кухню через гостиную, разглядывая деревянные маски на стенах, и женский голос еле слышно сказал: «Прости меня».

    Эля зашла на кухню и увидела Эдика и Аню, сидящих в противоположной части комнаты.

    - Я не помешала? – искренне смутилась Эля.

    - Нет, совсем нет, – столь же искренне ответили Аня с Эдиком и засмеялись.

    Аня вспоминает своё детство и рассказывает о нём весёлым приглушённым шёпотом.

    Пока Эля наливает себе ром, Аня, не переставая описывать балкон в квартире у своей мамы, несколькими аккуратными и тихими хлопками по дивану рядом с собой приглашает Юлю присесть.

    Эля и стакан с ромом заинтересованно садятся рядом.

    Эрик снова достаёт вишнёвую трубку, которую курил в гостиной, прежде чем перебраться на кухню.

    - Иногда мне приходилось спать на балконе, потому что иначе я не могла успокоиться, – продолжает описывать Аня. – Недавно на меня произвела сильное впечатление новая экранизация «Великого Гетсби». Суть мании чётко – ну… – обозначается там во всём масштабе, причём Гетсби именно своей настойчивостью и детской непосредственностью эмоций портит, казалось бы, то, что не может кончиться плохо.

    - Мне нравится, что название появляется на наших глазах, – тихо добавил Эрик, глядя на клубок дыма.

    - Что в постмодернизме может быть прекраснее причастности зрителя, его участия в рождении произведения? – так же тихо, но с большой радостью спросила Эля сама себя и отпила немного рома, звякнув льдинками.

    С улицы доносилось стрекотание кузнечиков.

    Аня с улыбкой покрутила в руке солонку, стоявшую на столе.

    Со второго этажа по лестнице, звучно и уверенно топая, стал спускаться Егор. На середине лестницы, держась за перила и наклонившись вперёд так, чтобы было видно кухню, он позвал их по именам и со смехом объявил:

    - Музей смертельной скуки открывает двери! С этими интеллигентами точно не повеселишься. – Егор помолчал, глядя на люстру под потолком, которая теперь виднелась на уровне его головы. – Может, вы тоже поднимитесь к нам? – спросил он, посмотрев на Аню.

    - Да спускайся уже, – сказала Эля. – Я так сто лет не тусовалась.

    - Не ты одна, – отозвался Егор под потолком и засмеялся.

    Эля посмотрела на персиковую футболку на атлетическом торсе Игоря и потребовала, чтобы он окончательно спустился на первый этаж.

    - А чем вы там заняты? – спросила она, подходя к холодильнику, чтобы налить ещё рома.

    Егор пожал плечами, держась за верхнюю балку лестницы, и громко провозгласил:

    - Паша парит в своём мире, великий артист, игрок по жизни, парит в своём мире в квадрате окна. И затем наконец спустился.

    Каким разносторонним и гармоничным вырос Егор!

    А вот пох*р на него, лишь бы ушёл.

    Паша наконец-то может остаться один на втором этаже – без намёков на метафорическое превосходство – и держать книгу в руках, как бы читая, но на самом деле давно оставив эти попытки. Руки тепло, подходя по форме лежат на бёдрах, удерживая книгу, а Паша смотрит в оконное стекло, за которым всё равно уже ничего не видно: сумерки, леса вокруг, дождь.

    Паша представляет, как сложилась… как создалась бы им его жизнь, если бы о нём писали в газетах.

    Просыпался ли бы он счастливым по утрам? Было бы ему, о чём думать в рамках себя, без того, чтобы мечтать о других людях, скучать по их вызывающе-дразнящей самодостаточности?

    Возможно, в этих размышлениях и кроется самодостаточность, да только вот себе же не поверишь, произнеся эти слова, когда кажется, что мир весь сжимается вокруг, опадает, будто бескостный, потому что нет в нём ни стержня, ни божьей искры, ни дуновения ветерка.

    Кажется в такие моменты, что ничего уже и не произойдёт.

    И в попытке постоянного движения, как юла с выправленной центробежной силой, нужно двигаться постоянно, иначе и происходящего нет. Время замрёт, ты – о ты, мой кудрявый друг (Паша смеётся на собой и запрокидывает голову, закрывая глаза и прижимаясь левой щекой к ледяному оконному стеклу) – и тебе не спрятаться, не замереть, как эти полумёртвые игрушечные люди, вечно спящие, врущие, что им никуда не надо и ничего не нужно – ты, мой дорогой и самый близкий человек – станешь мне ненавистен, потому что делать нам вместе нечего, потому что сомнения уже возникли в душе и совсем непонятно, для чего и как нам с тобой жить.

    Паша выпускает книгу из рук и начинает потирать кожу лица кончиками пальцев.

    На висках он представляет себе острова, тонкую ледяную поверхность молодых озёр;

    на скулах – думает о коралловых рифах; на спуске к подбородку – видит под опущенными расслабленными веками водные горки и кратеры вулканов.

    Будто что-то он в силах изменить, будто не замрёт сейчас поверженным бессильным камнем.

    Паша открывает глаза, со вздохом скрещивает руки на груди и начинает ждать.

    Паша: «Для введения иностранного слова в переводе можно использовать комбинацию толкования и форенизации. Например, «грудь в духе японской манги», «звёзды в форме итальянских ноки».

    И пока Паша не спускается, внизу с шумным одобрением и предвкушением захватывающей ночи стыкуются стаканами собравшиеся на первом этаже, и искры вращаются возле губ, струящихся в улыбку. В этом звонком белом шуме возгласов, смеха и звона Эрик, смущённо улыбаясь, невольно видит перед собой только Аню, с присущей лишь ей барочной обаятельностью празднующую со всеми.

    «Что же со мной снова?» – щурясь от шума дымно думает Эрик; горячая волна накрывает его лицо.

    Посреди одной из неподвижных, мучительных ночей он вертелся в кровати, сквозь сон скручивая простынку и одеяло в неразрывный кокон, видя перед собой только: как он в комнате с Аней и с – третью фигуру видно краем глаза только, но это – точно Егор, и он медленно, как сквозь кисель бросает в Аню тяжёлые гранёные стаканы, в которых в барах подают «Лонг Айленд», стаканы вылетают откуда-то сбоку слева, и Эрик подставляет руку ладонью к Ане, а стакан стукается об руку (почти не больно) и отлетает, а Егор кидает новый и новый стакан. И Эрик отбивает и отбивает их без конца, словно хочется в обе ладони взять Аню, как в доспехи. Это похоже на жонглирование втроём, на замедленный цирковой номер, на котором зрители-дети едят попкорн из лёгкой грусти, потому что Эрик сам не знает, но хочет сотворить вокруг Ани воздушный шар, чтобы ни ветер (слишком сильный), ни брызги (слишком быстрые) не долетели до неё, не мешали ей не вспоминать обо всём вокруг, подставляя лицо кремовому солнцу.

    Со спутника, кружащегося по орбите в космосе, воспоминание по дуге падает на землю – сквозь облака и дачную крышу – в смущённую улыбку Эдика в тот момент, когда он чокается стаканом с остальными, чокается и видит Аню, смеющуюся в свете дачной люстры, на фоне обшитой деревом стены, отражающуюся в оконном стекле, пахнущую голубой свежестью моря, смеющуюся с присущей лишь ей барочной нежностью и камерностью, на мгновение прикрывшую глаза, улыбающуюся самой себе и каждому в этом мире.

    Спутник передаёт сигнал всё дальше и дальше в космос – уже не найти ни конца ни дна горячей волны, идущей от головы к шее и дальше – к груди, в которой слепят звёзды, как когда посреди поля останавливаешь велосипед, стоишь и смотришь вверх с открытым ртом, стоишь отвесно, ногами держась за планету, раскидываешь в стороны руки, чтобы упасть в звёздное небо, как в бассейн с морской волной, которой пахнет анина белая шея. Эрик делает глоток, отпивая ледяной ром из стакана, и только этот холод спасает его большое сердце – Эрик делает глоток и наконец может отвести взгляд, чтобы улыбкой озарить угол кухни, медленно разворачиваясь, чтобы уйти к стене.

    А у Ани такие красивые уголки губ, Господи.

    Егор, чокаясь с остальными, улыбается и чувствует запах деревянной обшивки стен.

    В его сильных руках стакан выглядит уместно тяжёлым и особенно красивым.

    Ощущение собственной реальности – в упругости мышц, оно кроется в том, как тянешься после бега. Стоит привыкнуть – и тело уже не даст тебе лежать в оцепенении на полу, оно попросит движения, обрадуется свободе совершить первый прыжок, чтобы затем полететь вдоль планеты, рассекая воздух.

    Сила сама по себе – пустой геометрический узор, на твоих руках он становится символом света.

    Энергия волнами расходится от треугольников твоей силы, скрытых в коже, и возвращает тело в космос не камнем, но шелестом волос и дыханием живого существа.

    Только приехав на дачу, несколько часов назад, Егор сидел во дворе на одном из больших камней возле альпийской горки с сиреневыми цветами. Эля, вращая руками, подошла к нему и сказала: «Дружок, ты как-то плохо выглядишь».

    Егор тогда посмотрел на неё и спросил, поднимая брови:

    - Я просто сижу на камне, но я не камень.

    - Хорошее название для диплома, жаль, ты писал про коммерцию. – Эля склонила голову набок, поставив ногу на камень. – Я пошла бы в рощу, но тут темнеет так быстро. Там земляника, наверное, размером с кулак среди берёз.

    - Не знаю, наверное, уже и дождь скоро пойдёт. Я бы тоже сходил, но все не соберутся.

    - Смотри, какие здоровые, – показала Эля на пластиковые вёдра сбоку от дверцы в подвал.

    - Это садовые, что ли?

    - Наверное. Дождя в них наберётся немеряно. Может, убрать?

    Егор поморщился и махнул рукой.

    Высоко в небе над ними пролетели птицы.

    - Смотри, птицы! – сказала Эля. – Какие красивые и маленькие.

    - Их же отсюда не видно.

    - Ну и что? Всё равно красивые.

    На шум и радостные крики на первом этаже Паша всё-таки спустился. Играла перуанская электронная музыка.

    Когда он подошёл к кухонному столу, Егор помогал Юле достать из холодильника новую бутылку рома.

    - Саша! – громко сказал Эрик. – Саш, иди сюда!

    Все, кто стоял и сидел лицом к двери в соседнюю комнату, засмеялись, потому что Саша нехотя и без признаков улыбки вошла, переступив порог, с пустым стаканом в руке.

    - Ты уже неплохо проводишь время! – провозгласил Эрик и пригласил Сашу присесть на один из покрытых тканью стульев.

    Саша подошла к столу, но садиться не стала, оглядывая людей вокруг.

    - Где же поэт, литературный критик, философ? – пропела она. – Как найти мне покой, если главного критика нет? Кто подскажет мне, что за ром мы пьём?

    - Никто не подскажет, – признался Егор. – Мы в лесу, здесь каждый за себя. Вот ты! – внезапно крикнул он, показывая пальцем на Юлю. – Ты мне не нравишься. Я тебя съем, как насекомые едят дерево.

    - Как интересно, – протянула Эля, глядя в окно. – Как свежо, Егор. Будто маленькая божья коровка поцеловала тебя в лоб.

    Аня рассмеялась и схватила за ногу Сашу, по-прежнему стоящую у стола.

    На втором этаже раздался грохот.

    - Изменники, убийцы тишины, – прорычал Эрик и потряс стаканом в воздухе. – Язычники, некрофилы.

    По лестнице стал спускаться Паша в полосатой кофте.

    - Пираты, Эрик, – поправила Саша. – Пираты.

    - А теперь, когда все собрались, – медленно начала Аня с закрытыми глазами. – Объявляю начало действия.

    Слова покинули Анин рот, как пушинки тополя, перекатывающиеся по воздуху в летнем зное.

    Они летели неспешно и беззаботно, а потом растворились, как последняя нота в третьей части концерта.

    Пусть частей и бывает другое количество, трёхчастность нравится Ане больше всего.

    Их гармоничность и аркообразное распределение – как истинная арка, поддерживающая саму себя без каких-либо колонн и опор, – греют душу своей округлостью и жизненной силой.

    Лучше всего, когда слушаешь барочный концерт, представлять под закрытыми веками разноцветные диаграммы, вздымающиеся и опадающие по мере развития мелодии.

    Концерты для духового инструмента и струнного сопровождения похожи на поверхность океана: они точно так же таят в себе тёмную воду и переливаются в новую форму каждый раз, когда их слушаешь.

    Звук фагота похож на потягивание солнечным утром, когда никуда не нужно идти.

    Флейта похожа на лёгкую морось летним вечером, когда воздух расслаивается на жаркую ткань и прохладное желе.

    Кларнет, самый любимый, похож на стук колёс поезда, увозящего дорогого человека.

    Слушая его, можно медленно поднять руки в стороны и подставить лицо ветру.

    Скептицизм, с которым искушённые Саша и Паша живут изо дня в день, вместе пишут заметки и делятся своими околоромантическими увлечениями, не доходящими даже до верхнего слоя сердца, – просто чтобы были, чтобы поставить галочку в графе «эротическое взаимодействие с другими персонажами» – их скептицизм вызван отсутствием музыки.

    Они могут слушать её сколько угодно, ходить на бесконечные концерты в Консерватории, в «Доме музыки», в самых известных залах Европы, где акустика подобна шёпоту на ухо, в котором самые важные слова, которых ты ждал столько долгих-долгих месяцев, – они могут слушать сколько угодно, но ничего не услышат, потому что любовь в музыке, а музыка – в каждом отдельном звуке, которые судить нельзя, которые нельзя вбивать в таблицы и оценивать с точки зрения композиционных особенностей.

    Человеку, для которого другой человек – набор технических характеристик и больше ничего, не понять, как тепло может быть внутри от пёрышка, зацепившегося за рукав того, кто тебе дорог и без заслуг, и без медалей, и без чемпионского статуса.

    И секрет совпадения мелодий между двумя людьми заключается не в том, что они сложились паззлом, а в построении любых интервалов между ними, даже если на какое-то количество тактов одна из мелодий исчезает и уходит в сольное произведение, чтобы затем с новой силой окунуться в тепло совместного звучания.

    Начало действия объявлено, и за это торжественно поднимаются стаканы.

    Эрик: На стене прекрасные блики в честь нашей встречи. (Глядя на оконное стекло) Яркие и почти не заметные.

    Эля: (Перехватывая его взгляд) Какой-то геометрический узор, я бы смотрела на него вечно. Я бы написала о нём книгу.

    Эрик: Так можно и написать.

    Паша: (Усмехнувшись в стакан, отпивает) Напишите, господа.

    Эля: Какие мы тебе господа.

    Аня: Госпожа Юлия, передайте, пожалуйста, печешку мне с шоколадом.

    Эля: (Передавая печенье) Извольте.

    Аня: (С хрустом пережёвывая) Ах, какая печешка, не печешка, а загляденье.

    Саша: Это пищевое рабство.

    Егор: От него можно избавиться только с помощью тренировок. (Напрягает и показывает всем бицепс) Такой рукой не хочется брать быстрые углеводы.

    Аня: (Поцеловав его в бицепс) Whatever.

    Эля: (Взглянув на Эдика) Саша, а ты не находишься в экзистенциальном рабстве?

    Саша: Хочу – нахожусь, не хочу – не нахожусь.

    Эля: (С улыбкой) Как интересно, я бы написала об этом статью.

    Паша: (Поворачиваясь в её сторону) Ты же киновед, какая статья?

    Эля: (Похлопав его по голове) Какой киновед, такая и статья. Это просто выброс адреналина, немножко химии в голове.

    Эрик: (Трогая пальцем край деревянного подоконника) В голове темнота.

    Егор: Одно другому не мешает.

    Аня: (Поднимаясь с места, внимательно смотрит на Игоря) Я скоро вернусь. (Уходит в другую комнату)

    Паша: (Напевно) В добрый путь! (Наливает себе ещё рома)

    Егор: (Садясь поудобнее, обращается к Саше) Так что там с твоими экзистенциальными исканиями?

    Саша: (Отпивая из стакана, вопросительно поднимает брови) Какими исканиями?

    Аня: (Выйдя из другой комнаты с пухлым пакетом, идёт по кухне к входной двери) Я скоро вернусь. (Выходит из дома на улицу)

    Егор: (Подмигнув уходящей Ане, смотрит на Сашу) Что?

    Саша: Так какими исканиями?

    Егор: (Пожимая плечами) Я думал, ты в поисках экзистенциального ответа.

    Эрик: (Убирая пустой стакан со стола) Кто-нибудь проголодался?

    Саша: Я, скажем так, обрела определённый покой благодаря постоянно работе над собой.

    Эля: Я бы съела сырку.

    Эрик: (Доставая из холодильника тарелку с нарезками) Приятного. (Ставит тарелку на стол и берёт с неё ломтик сыра)

    Егор: (Взяв с тарелки ломтик сыра) А звучит так, будто ты всё равно переживаешь. (Жадно ест)

    Саша: (Раздражённо) Я не переживаю. (Берёт с тарелки ломтик колбасы, откусывает и с ненавистью жуёт) Я контролирую себя!

    Паша: (Молча пив до этого, берёт ломтик колбасы) Тебе ли не знать, что отдых и есть напряжение всех мышц.

    Егор: (Выпучив глаза) Мне бы ваши проблемы.

    Некоторое время все молча жадно едят и пьют.

    Эрик: В холодильнике куча еды, а я хочу покурить трубку на крыльце.

    Егор: (Продолжая есть, поднимает на него глаза) Приятного.

    Саша: Приятного.

    Выйдя из дома, Эрик прикрыл дверь и остановился у края крыльца, руками опираясь на перилла.

    Темнота и прохлада тут же обволокли его, скрывая под собой его горящие щёки.

    Эрик запрокинул голову и сосредоточился на ощущении ветра в своих волосах.

    Постояв так немного, он зажмурился и опустил голову вперёд.

    Правый локоть упирался в перилла, а левую руку Эрик разогнул и свесил вниз.

    Он медленно – сознательно замедляя движения ещё больше – спустился с крыльца и остановился, чтобы посмотреть на звёзды над головой.

    «Где-то там, – сказал голос в его голове. – Летает мой спутник. Он хранит страхи и мечты, он один останется после меня. Ни статуй, ни изобретений. Просто чувства, парящие в невесомости».

    Эрик пошёл во двор, дальше, к высоким – давно уже выше него – деревьям, растущим вдоль забора. Остановился, запрокинув голову, посмотрел вверх на звёзды.

    Пожалел, что с собой нет карты звёздного неба.

    Он достал из кармана кофты трубку с табаком и попытался прикурить, крутя колёсико зажигалки плохо слушающимися пальцами.

    От рома очень хотелось пить.

    Когда наконец получилось раскурить табак, Эрик снова посмотреть вверх.

    Там, среди звёзд, плескалась темнота, будто смотришь не на космическое пространство, а на ночное море между Данией и Швецией.

    В табаке очень сильно чувствовался вкус вишни.

    Докурив, Эрик вытряхнул пепел из трубки и тяжело вздохнул: если бы сейчас у него была возможность искупаться в озере, вечер стал бы гораздо приятнее.

    Глядя на пар, идущий ото рта, Эрик ещё раз глубоко вздохнул и посмотрел в сторону бытовки – на другом конце двора светилось её окно.

    Эрик потёр лицо ладонями и увидел темноту с красными пятнами.

    Убрал ладони от лица – снова увидел окно, светящееся в бытовке. А окно правое, в той части, где находится душ.

    Эрик потряс головой и пошёл на террасу.

    За столом, низко опустив голову, сидела Эля и высыпала из пакетика зелёные грозди.

    - Да ладно, – тихо сказал Эрик. – Любовь к природе добралась и до моего дома?

    - Что? – подняла голову Эля.

    - Я говорю, праздник добрался и до нас.

    - А, – с пониманием сказала Эля, снова опуская голову и убирая несколько шишечек обратно. – Добро пожаловать на борт, капитан.

    - Так точно, – бодро ответил Эрик, садясь на пол.

    - Дай-ка, – попросила Эля, не глядя на Эдика и протянув в его сторону руку.

    Порывшись в карманах, Эрик достал вишнёвую трубку и вложил её в Юлину руку.

    - Немного полевых цветов и кардамона, – прошептала Эля, погружая одну из шишечек в трубку. – Немного утренней росы и обездвиженных лесных просторов.

    - Немного меня и тебя в этом холодном мире, – с улыбкой сказал Эрик, пока Эля прикуривала, сидя за столом.

    Как древний вулкан, Эля замерла на секунду и выдохнула огромный шар дыма.

    Эрик взял протянутую ею сверху вниз трубку и протянул другую руку за зажигалкой.

    Пока Эрик прикуривал и превращался в воздушный шар, пытаясь задержать дым в себе как можно дольше, Эля сползла со стула и чинно присела на пол у соседней стены, лицом к Эдику.

    - Как паровоз, – прохрипел Эрик, кашляя из самой глубины своего тела.

    - Как паровозик, – поправила Эля, разглядывая узоры на деревянном потолке. – Дом такой деревянный, как будто мы в лесу внутри дерева.

    Эрик опустил трубку на пол и застыл, прислонив затылок к стене.

    - Эля, почему когда у тебя всё есть и ты достиг состояния гармонии, вдруг хочется чего-то ещё, и тогда покоя уже не найти?

    Эля тоже прислонилась затылком к стене и посмотрела куда-то поверх Эдика.

    - Разве это гармония, если захотелось чего-то ещё?

    Во дворе раздались голоса, они засмеялись и стали удаляться, двигаясь в сторону туалета.

    - Чёрте что, – шёпотом сказал Эрик и закрыл глаза. – Безудержное веселье.

    - Ради этого и пришли, – отозвалась Эля. С закрытыми глазами она наклонила голову в другую сторону и облизала губы. – Знаешь, – сказала она, медленно шевеля пальцами на руках. – Если тебе захотелось чего-то, то так и надо. Иначе бы не захотелось.

    - А если от этого плохо? – спокойно спросил Эрик.

    - А если от этого плохо, то и должно быть плохо. Но плохо – это твоё восприятие. Всё, что есть, и составляет гармонию мира. Как сахар и соль, – Эля рассмеялась. – Плохое – это просто твоё восприятие. На самом деле оно никакое.

    Во дворе снова раздался смех, теперь он двигался обратно к дому.

    Во внутреннюю дверь между террасой и домом постучали. Эрик открыл глаза: в стеклянной части двери виднелось сашино лицо.

    Не дождавшись никакой реакции, Саша открыла дверь и вошла на террасу.

    - Маргинальненько, – радостно заметила Саша, принюхавшись к происходящему. – А вот жадность никого ещё до добра не доводила.

    - Никакой жадности, – ответила Эля, не открывая глаз. – Возьми. Эрик, – обратилась она к фигуре, темнеющей слева от неё. – Угости даму.

    - Я только чуть-чуть, – сказала Саша, принимая трубку из руки Эдика. – Из солидарности, из уважения.

    - Расслабься, – прошептала Эля.

    Саша криво усмехнулась и прикурила.

    Через некоторое время Эрик вышел из своих мыслей и посмотрел на Сашу.

    - А где все?

    - Ходили курить, делать всякие дела, шарахаться по саду. Чем ещё приличный человек может заняться в субботу вечером? – со смехом ответила Саша. – Волшебный вечер для кутежа!

    Эрик поднялся на ноги и пошевелил пальцами рук.

    - Пойду-ка и я прогуляюсь.

    - Спасибо за информацию, – сказала Эля. – Ценю.

    Выйдя из туалета, Эрик оперся рукой о стену и прислушался.

    Оглушительно и баюкающе ритмично стрекотали кузнечики, со стороны дороги был слышен звук удаляющегося автомобиля.

    Эрик поднял голову, чтобы посмотреть на звёзды, но почувствовал, что кружится голова. Вытянув губы в трубочку, он медленно выдохнул и снова посмотрел на свет в окне бытовки.

    От бытовки его отделяло метров пять – на земле, куда падал свет из окна, можно было разглядеть тень ручки с внутренней стороны.

    На мягких ногах, очень аккуратно Эрик двинулся в сторону бытовки.

    В доме раздался хохот – Эрик посмотрел в ту сторону и увидел силуэты в окне второго этажа. Занавески задёрнули.

    «Весело, – подумал про себя Эрик, продолжая красться в сторону бытовки. – Субботний вечер, знаменитый дворец забав».

    Ему захотелось смеяться, но бытовка была уже совсем близко, так что он смог сдержаться и хихикнуть, прикрыв рот ладонью.

    Звук этот, впрочем, показался ему гигантским, разлетевшимся по земле до самого леса. Эрик испугался.

    Поправив воротник у горла, он приблизился к углу бытовки.

    «Ещё чуть-чуть, держись, – уговаривал себя Эрик. – Уже почти, ещё несколько шагов».

    С оглушительно бьющимся сердцем, заглушающим даже стрекотание сверчков – или кузнечиков? вдруг это разумные кузнечики? – Эрик замедлился и через два шага оказался прямо напротив светящегося окна.

    Пригнувшись под нижней частью рамы, чтобы его не было видно, Эрик простоял неподвижно ещё некоторое время и тогда, чувствуя, как кровь пульсирует у него в голове, приподнял голову и заглянул в запотевшее окно.

    В душевой никого не было.

    Не веря своим глазам, Эрик простоял так ещё немного, пригнулся обратно, вдохнул и рассмеялся от ощущения облегчения.

    «Что я делаю, какой ужас, – сказал он себе вслух и закрыл лицо ладонями. – Какой кошмар!».

    Он сделал несколько шагов от бытовки, больше не таясь – распрямившись, расслабив плечи, даже немного потянувшись, – а потом передумал и пошёл в обратном направлении.

    «Свет зря горит, – вдруг подумал он. – Это не бережливо и глупо».

    Саша всё думала о том, как сквозь кругляшки от веток, темнеющие на деревянном потолке, проходят, возможно, энергетические оси планеты. Очень захотелось пить.

    - Так хочется пить, – сказала она вслух.

    - Попьём, – безмятежным эхом отозвалась Эля. Излучая округлое спокойствие, она посмотрела на Сашу. – Всё, что угодно.

    - Очень хорошо, – успокоилась Саша и несколько раз кивнула. – Здорово.

    В соседней комнате громогласно засмеялись два низких голоса.

    - А это наши распьянющие друзья, – с радостью классифицировала Саша.

    Посидев неподвижно ещё неизмеримо немного, Эля поднялась и села на стул перед столом.

    Саша, подперев голову руками и облокотившись на колени, слушала бушующий ветер за окном.

    - Ты боишься молнии? – спросила Эля.

    - Молнии нет, – покачала головой Саша.

    - А грома боишься?

    - Не очень, если честно, – с лёгким смущением ответила Саша.

    На улице раздался глухой удар.

    - Я вообще стараюсь мало чего бояться. Это же просто инстинкты. Нужно развиваться дальше.

    - Почему бы и нет, – с тёплой улыбкой сказала Эля.

    - Пойдём попьём? – предложила, поднимаясь на ноги, Саша.

    Осторожно добравшись до кухни, они налили себе воды и предложили попить Игорю.

    Егор сидел за столом и читал рекламную листовку.

    - Какая интересная пицца, – сказал он, просматривая картинки. – Жаль, сюда не заказать.

    - Кушать захотелось? – с сочувствием спросила Эля и похлопала его по плечу. – А где Паша?

    - Да как всегда – наверху слушает свой джаз. Я бы загрыз целое животное.

    Эля с пониманием открыла холодильник.

    Эдику казалось, что больше никогда в его жизни не произойдёт ничего – не будет ни единого звука, не будет ни одной радости. Он чувствовал только, как по его бёдрам идёт волна холода, сковывающая всё тело, как перед выходом на сцену.

    Он даже не мог пошевелиться.

    Выдохнул очень, очень громко и напористо.

    Дрожащей рукой поправил волосы, хотя причёски-то нет – просто достаточно короткие волоски, которые не уложатся.

    И вот он стоит в правой части бытовки и смотрит, стараясь не дышать, будто его кто-то может услышать, заметить; боясь того, что кто-то подсматривает за ним прямо сейчас (он резко оборачивается по сторонам, но там, конечно, никого нет); чувствуя, как лёд оползает по его телу из-за того, что он оказался здесь – да и кто бы ещё мог?

    Он, получается, только что вломился в комнату к девушке, принимающей душ.

    Сидит в поддоне, завернувшись в штору, греясь в теплых струях.

    Эрик слышит, как дождь снаружи всё сильнее лупит по травянистой земле и по соседским теплицам с помидорами. Даже отблески молнии видно в этой небольшой комнатке.

    Каждый вдох наполняет лёгкие влагой: под потолком клубится пар от вяло текущей горячей воды.

    С неба, кажется, падают сотни инженерных деталей (Эрик невольно усмехнулся такой мысли и сразу же одёрнул себя), грохочут, шлёпают по летней размякшей земле, ревут в воздухе.

    И тяжело стоять на земле, держась за неё ногами, потому что вертится планета очень ощутимо, а у тебя и сил-то таких сроду не было, чтобы противостоять языческим богам, чтобы состязаться с древнеегипетскими пирамидами или хотя бы регулярно находить силы для стирки нижнего белья.

    Эрик потирает переносицу пальцами и, потеряв точку опоры, вдавливает втянутую руку в стену из вагонки.

    - Я правда не понимаю, что это значит, – говорит он красивым голосом. – Я иногда разговариваю с собой, но чтобы до такого доходило… Ну правда, – Эрик даже засмеялся. – Я не понимаю, что делать. Что мне делать? – выдохнул Эрик, сползая спиной по стене из вагонки. – Знаешь что… Это не смешно, мне это не по душе… А ты вообще та ещё сука, – зло поджал он губы, махнув в воздухе рукой в сторону душа. – Сука, которая изображает из себя… невесть что. Я тебя, знаешь ли, вспоминал, – с трудом сглотнув, произнёс Эрик. – Я смотрел твои фотографии по вечерам. Мне не стыдно, мне не стыдно, Аня, потому что я любил тебя, – на этих словах Эрик повысил голос и прижал правую руку к груди. – Я ждал тебя, я верил, что всё можно исправить. Всё происходящее казалось мне глупостью или сном, – Эрик посмотрел вбок, с отвращением (или недоверием) поджимая губы. Резко остановившись, он снова вернул взгляд на место. – Знаешь, Аня, – чётко произнёс он и склонил голову набок, застыв на несколько секунд с открытым ртом. – Я правда не поверил бы, если бы мне сказали… – Эрик поднял голову и медленно произнёс, глядя прямо перед собой. – …что ты сможешь… выбрать… другого человека. – Он невольно подло рассмеялся. – Ну серьёзно, атлетика тебе нравится больше меня? Что? Что в нём лучше? – Эрик хлопнул руками по полу и закричал. – Знаешь что, Аня? Мне эти твои симпатии безвольные и рационально не обоснованные поперёк горла! – Эрик перешёл на крик. – Ты что, смеёшься? Да что может быть лучше в этом проклятом?.. – он резко замолчал.

    За окном без пощады бил дождь. С края поддона капали настойчивые капли.

    Эрик, глядя на поддон, замолчал, дожидаясь ответа, и всмотрелся в укутанную девичью фигуру.

    - Знаешь что? – безразлично спросил он. – Ты долго издевалась надо мной, но хватит. Хватит с меня, отвечай!

    Оттолкнувшись от стены, Эрик упал на колени и подполз к Ане, дёрнул за штору.

    Штора липко и медленно выпустила часть из себя.

    Эрик дёрнул снова.

    Штора стянулась ещё немного – стало видно изгиб Аниной шеи. Большой, очень резкий изгиб.

    - Аня? – синеющими губами позвал Эрик. – А… Аня? – Он дотронулся до её шеи указательным пальцем и, промычав, скользя на сыром полу, попытался отползти к стене.

    Его вырвало.

    Эдику показалось, что он может умереть от этих судорожных движений мышц живота.

    Чтобы справиться с ними, ему пришлось встать на колени, подложив скрещенные руки под голову, и постоять так некоторое время.

    «Всё в порядке, всё в порядке, – пропел в своей голове Эрик. – Всё чудесно, очень хорошо!»

    Оторвав голову от рук, он повернул её налево, украдкой посмотрев на поддон. Сознание его стало кристально чистым, как если бы он никогда в жизни ничего не пил и не вдыхал.

    Кашляя, Эрик поднялся на ноги.

    - Аня, – со смущением сказал ей Эрик и прикрыл рот ладонями. Мотая головой, он зашептал. – Аня, с тобой что-то не так, ты спишь?

    Пятясь, он начал спиной двигаться ко входной двери.

    - Я позову на помощь, – пообещал Эрик. – Я всем скажу, что тебе нехорошо.

    И выбежал, с грохотом распахнув дверь в бытовку, и побежал в сторону дома, дыша глубоко и настораживающе.

    А из душевого поддона тем временем сочились тонкие струйки воды – потому что нельзя человеку выгнуть шею так, чтобы он не умер, если это девушка, решившая принять душ ради свежести – или, может, из-за чего другого, – и с музыкальными инструментами обращающаяся чуть более ловко, чем с потоками воды в гладких обманчивых местах.

    На кухне всё шло по негласному плану.

    - О, кто к нам пожаловал! – пьяно воскликнул Егор. – Как ваши де-де-дела?

    - Боже! – отчаянно крикнул Эрик, вваливаясь в дом. – Аня!

    - Что – Аня? – осторожно спросила Саша.

    - … – выругался Эрик, тряся за плечи Юлю. – Там… в душевой…

    - Как интересно, – без тени улыбки сказал Егор.

    - Эрик, – мягко сказала Саша. – Тебя точно не перекрыло?

    - Я видел там её в душевой… с ней... С ней что-то не так, ей плохо!

    - Всякое бывает, – криво поджал губы Егор. – И давно ты посещаешь душевые?

    - Я в своём уме, – Эрик перешёл на шёпот. – Ей нужна помощь.

    - Эрик, ты себя нормально чувствуешь? Мягко? – со спокойствием, присущим психоаналитикам, спросила Эля. – Ничего не болит?

    - Знаешь что, – закричал Эрик. – Да пошли вы все на…

    - Эй, ну мы же твои друзья, – как бы обнимая, развёл в стороны руки Егор и начал придвигаться к Эдику. – Мы зла тебе не желаем.

    - Чуваки, там Аня, ей нужна помощь, совсем-совсем, чуваки, пожалуйста, сделайте что-нибудь…

    Эля присела рядом с Эдиком, сползшим на пол, и начала гладить его по голове.

    - Егор! – потребовала Эля.

    - Я… схожу, – согласился Егор, глядя ей в глаза.

    - Я с тобой, – сказала Саша. – Просто… на всякий случай.

    - Она тоже так сказала, – зарыдал Эрик. – Тоже говорила такое.

    Эля молча прижала его плачущую голову крепче к своей груди.

    Эрик уснул.

    Эля держала его голову так, как держат ребёнка, чтобы он – не дай Бог – не проснулся.

    Когда двое вернулись из бытовки, на них лица не было.

    Они молча сели за стол.

    Эрик уже проснулся и сидел у стены, глядя в одну точку. Эля сидела рядом с ним и гладила по руке.

    Как только Эля открыла рот, чтобы спросить, Егор жестом остановил её.

    - Что с ней? – всё равно сказала она.

    Егор с приоткрытым ртом посмотрел на неё и зажмурился. Обхватил голову руками, стал сжимать ладонями свой череп.

    Эрик пустым взглядом посмотрел на Игоря.

    Саша сидела, глядя в одну точку и быстро моргая. Пальцами обеих рук она отстукивала ритм, барабаня по коленям.

    - Нужно позвонить в полицию, – громко сказала Саша.

    - Что?.. – не понимая, выдохнул Эрик.

    Саша сглотнула слюну, облизала губы и произнесла, посмотрев на Юлю, на Эдика, на Игоря.

    - Мы должны позвонить в полицию.

    - Она… она?.. – двигал губами Эрик.

    - Эрик, – Эля крепко взяла его за руку.

    Эрик руку выдернул.

    - Никакие вы мне не друзья… – Эрик говорил быстро и тихо. – Господи, вот бы я проснулся, а это оказалось ночным кошмаром, пожалуйста. Боже-боже-боже мой, как так могло выйти? Неужели это правда? – он широко открыл рот, беззвучно крича, и вдавил пальцы в щёки.

    - Егор, нужно вызывать полицию, – повысила голос Саша.

    Егор вопросительно посмотрел на неё и после паузы кивнул.

    - Эля, дай телефон, – обратилась к ней Саша. – Эрик, адрес, где мы? – перевела она взгляд на него. – Да что с вами такое?!

    - С ней, – угрожающе произнёс Эрик. – С ней такое.

    Дрожащими руками порывшись в карманах, Эля достала телефон. Саша выхватила его из её руки и наклонилась к Эдику, прямо к его лицу.

    - Эрик, где мы? – медленно сказал её рот.

    - Где мы…– Эрик потряс головой и зажмурился. – В-в-в… «Авиаторе», «Авиатор» он называется…

    - Что за «Авиатор»? Где мы от Калуги, какой номер дома, какая улица?

    Губы Эдика задрожали.

    - Я не знаю, не знаю, – шёпотом заговорил он. – Я знаю место, но не знаю адрес.

    Саша порылась в телефоне и вскрикнула, до боли сжав его в руке.

    - Интернета нет! Мы в сраном лесу!

    Егор застонал и несколько раз ударился лбом об дерево стола.

    - Что мне им сказать? Как мы добирались, Эрик? – Саша перешла на крик и схватила Эдика за руку. – Скажи мне, скажи, как сюда дойти!

    - Отпусти! – взвизгнул Эрик. – Отпусти, отпусти, отпусти!

    Эрик вскочил на ноги и выбежал на улицу.

    Эля подняла глаза на Сашу и с сожалением сказала:

    - Я ни х*ра не понимаю, – она жалобно подняла брови.

    - Я звоню, – Саша приложила телефон к уху и со вздохом начала разговор.

    Эрик, пошатываясь, подошёл к сараю и в ярости ударил ногой по приоткрытой двери.

    Он сел на корточки возле стены и заплакал в голос, чувствуя, что дождь не может смыть этого ужаса.

    - Господи, Паша, – вдруг вспомнила Саша после звонка. – Паша! – она крикнула, голос дрогнул. – Паша!

    Ответа не было.

    Егор сидел у стены за столом и смотрел в одну точку.

    Эля медленно водила по воздуху рукой, внимательно разглядывая её с разных сторон.

    Саша поднялась по лестнице.

    Были слышны её топающие шаги на втором этаже. Они перемещались из одной стороны в другую, в основном кругами.

    - Паша! – раздался её голос наверху.

    Егор поднял глаза на потолок.

    - Паша? – Сашин голос звучал прямо над Игорем.

    Он услышал её сдавленный стон.

    - Егор, Егор! – раздался крик со второго этажа.

    Егор встал из-за стола и подбежал к лестнице.

    Поднявшись, он увидел Сашу, стоящую спиной к нему возле распахнутого окна.

    - Саша? – он крадущимися шагами приближался к окну. – Что там?

    Саша молча указала пальцем во двор.

    Вплотную подойдя к луже, растекающейся под напором дождя, Егор со смирением посмотрел вниз.

    Эрик промок, его била крупная дрожь. Пришлось залезть в сарай.

    Было очень холодно в мокрой одежде, но голова пылала.

    «Эти мысли… Снова и снова, и снова, и снова, и снова, пожалуйста, хватит! Пожалуйста, я больше не хочу! Я больше не могу…».

    Эрик завалился на бок и прижал ноги к груди, беззвучно шевеля губами.

    Выглянув в окно, Егор тут же понял. Он ничего не сказал, только отвернулся и потянул Сашу за руку.

    - Пойдём, – произнёс его безразличный голос.

    Саша и Егор спустились на первый этаж. Эля зажмуривалась, а потом смотрела свои руки. Зажмуривалась и снова смотрела.

    - Эля, – позвал Егор. – Пожалуйста... пойдём с нами. – Он неестественно улыбнулся, – Пойдём.

    Эля удивлённо посмотрела на них и неуверенно поднялась на ноги.

    - Я что-то нахлобу-у-училась, – протянула она. – Мой маленький секрет! – она по-детски хлопнула в ладони.

    Дождь на улице стал гораздо слабее, но из-за влажности почвы воздух казался более тёмным и сырым.

    Эля, Егор и Саша стояли возле Паши, разметавшегося по бетонному отливу фундамента. В наушниках по-прежнему играли какие-то инструменты, книжка вся промокла и раздулась.

    Саша судорожно вздохнула.

    Егор молча смотрел на красивое тело и не мог оторвать глаз от красных узоров на Пашиных светлых волосах. Он за локоть поддерживал Юлю.

    - Это просто бред, – ровным голосом проговорила Саша. – Как такое вообще может быть? – она закусила нижнюю губу и зажмурилась.

    Егор медленно и глубоко дышал.

    Эля покашляла.

    Саша присела на корточки и дотронулась до задранной кофты. На её воротнике была кровь.

    - Мне нехорошо что-то, – раздался слабый голос Юли. – Тяжело дышать.

    Саша погладила Пашин рукав ладонью и отдёрнула руку.

    - Я… я отведу тебя в дом, – ответил Егор, вопросительно посмотрев на Сашу.

    Она никак не отреагировала.

    - Я отведу Юлю в дом, – повторил Егор.

    - Хорошо. Я, – порывисто сглотнула Саша слюну. – Я приду. Мне нужно понять.

    Егор и Эля ушли.

    Саша поняла, что вытирает щёки от слёз снова и снова, а они текут не переставая.

    Она помотала головой и вслух сказала: «Нет».

    Голос сорвался.

    Пришлось раскрыть рот и беззвучно склониться, всхлипнуть, шумно втянуть воздух сквозь зубы.

    «Нет» – снова сказала она и кончиками пальцев дотронулась до мокрых светлых волос. «Мне так жаль».

    А потом пришлось сесть на корточки среди всей этой мокрой травы и сжать голову руками.

    Чуть ослабить давление. Опустить руки вниз.

    И вот Саша сидит на корточках, свесив голову вниз, а прямо напротив её взгляда – капли на острых плоских травинках, через которые, если зажать между пальцами, можно свистнуть.

    Саша срывает травинку. Капли скатываются по запястью в рукав.

    Саша сидит, а в голове вращаются сферы: синего цвета, как Плутон, и красного, как Марс.

    Ей кажется, что в газовой дымке можно разглядеть контуры космической станции, на которой давно никого не осталось в живых. А может быть, никогда и не было.

    Синяя сфера вращается вокруг тебя, не давая быть вместе с остальными людьми.

    Ты можешь смотреть на них сколько угодно, но всё вокруг тебя – будто нарисованное на картонных стенках, как плоские зрители на трибунах в старых компьютерных играх. Как только ты вспоминаешь, что они ненастоящие, инерция стихает, сверху бьёт в голову абсолютный штиль.

    От того, что в музее ты притворяешься, будто предметы живы, дара порождения речи у них не возникнет волшебной искрой.

    От того, что ты молишься деревянной маске, магический поток тебя не спасёт.

    И она отправилась в дом.

    Егор укладывал Юлю на кровать на втором этаже.

    - Я ещё звонил в полицию, – сообщил он. – Они говорят, что отправили и больше помочь не могут. Что нас будут искать.

    Саша обняла себя за локти.

    Саша: даже не помню, когда мне перестало быть комфортно самой в себе.

    Когда я смотрю на людей вокруг, наслаждающихся самим фактом своего существования, мне так дико и смешно, но я понимаю (рационально, как и всегда), что, наверное, в их поведении ничего зазорного нет.

    Раньше, когда я была классе в 9-м, мне очень нравилось (когда поугасла первая любовь и меня хоть немного стало интересовать что-то за её пределами… хотя будет честно заметить, что она не угасала лет до 16, я просто стала более наблюдательной) смотреть на затылки одноклассников и тех, кто ходил со мной на те же узкоспециализированные занятия по подготовке к поступлению в университет.

    Я помню, как внимательно рассматривала затылок Ю. Б., хотя он мне никогда не нравился, как и многие другие…

    Возможно, в этом бессознательном пребывании в пространстве и крылся секрет счастливой жизни, но я оставила его, прокляла, осмеяла, признала безнадёжно устаревшим.

    А теперь, анализируя средневековые примитивные концепции за деньги, я чувствую, что продалась Дьяволу: не веря в ценность этих небезошибочных текстов, я облизываю их, чувствуя углы страниц языком, облизываю углы букв и верю, что мне ещё удастся спастись.

    А сейчас – достаточно пьяная и разочаровавшаяся в себе и окружающих, за день до важнейшего с карьерной точки мероприятия, до которого мне уже дела не было, – я поняла, что на каждой старой фотографии себе нравлюсь, и, что гораздо страшнее, я себе в каждый момент жизни нравлюсь, потому что я себя обожаю.

    Меня, если честно, смущает собственная достоверность.

    Я чувствую себя живой, когда кто-то читает меня, когда кто-то обсуждает со мной мои чувства (возможно, даже без моего участия, если мне посчастливится завладеть вниманием неизвестных мне людей). Я курю старый «Филип Моррис» сохранившийся ещё с давней поездки в Прагу, и вспоминаю дни в Австрии, вспоминаю свои симпатии к М., вспоминаю, как думала гораздо меньше – в глобальном, миром масштабе – и насколько больше мне везло.

    Иногда мне достаточно просто напоминания о том, какой я была – и всё разглаживается (стоит, впрочем, пить почти постоянно), всё становится туманным, я даже не сержусь на тех, кто меня обидел и оскорбил.

    Я просто вздыхаю и понимаю, что сил моих земных (водных, ладно уж!) не хватит ни на что сейчас. Я испытала порыв, а затем всё прошло. Завтра у меня могло бы быть столько дел, из-за важности которых мне жизненно необходимо отвлечься, а потому я просто коротаю время, делая вид, что мне ничто не грозит.

    Справедливым будет отметить: в силу внешних обстоятельств я лишена сейчас привязанностей к другим людям (я стараюсь верить в это), а потому над моей головой только космос.

    Следующий абзац и эти полчаса посвящены тому, как мы с тобой смотрим в космос.

    Возможно, в какие-то моменты я с отчаянием смотрю вверх, думая только о том, чем занять время между периодами активной работы, но в глубине души я признаю, что в этом состоянии есть нечто невыразимо приятное.

    Егор: если бы через неделю меня ожидало важное — возможно, самое важное в моей жизни — событие, а мне нужно было бы держать себя в руках и особо не волноваться, пожалуй, я бы начал вести дневник с обратным отсчётом.

    Дело не в том, что время давит на меня само по себе, просто в каждой минуте я чувствую нарастание собственного бессилия и, в то же время, надвигание огромной переливающейся различными цветами волны.

    Страшно и жутко, наверное, было бы представить себе, что все мои мысли окажутся страницами дневника, который без каких-либо помех и ограничений читаю мало знакомые мне люди. Или хуже того — вполне себе знакомые.

    Представляю, как я в обход всех своих подростковых травм, связанных с первыми любовными чувствами, снова прокручиваю в голове, будто бы забыв обо всех требованиях для обеспечения собственной безопасности, размытые и так бесстыдно приятные зацикленные эпизоды: прикосновения, близкое дыхание, почти родной голос с переливами насмешек.

    И вот я думаю: что бы я выбрал в итоге? Хватило бы мне силы воли и здравого смысла, чтобы мягко, но решительно остановить себя и сказать: «Нет, душевное родство нам с тобой дороже?».

    Говорит ли то, что я перешёл из дружеского в недружеское, занеся дерзко ноги над нашими общими шутками, о том, что и не была мне эта дружба дороже всего прочего? И если знать, что поцелуй — шаг к непреложному прекращению общения, прощу ли я сам себя за такой выбор?

    А ведь я помню некоторые свои детские переживания, связанные с первым опытом дружбы.

    У меня бывали разные истории из детства, которыми я мог бы поделиться, начиная посиделками на грушевом дереве и заканчивая прогулками по низкому бетонному забору вдоль всего школьного периметра, но... не уверен, что тебе будет интересно.

    А я по-прежнему не могу думать что-либо, подсознательно не ожидая, что за мной следит огромная аудитория фанатов и полупрофессиональных свидетелей моей скромной жизни.

    Моя коллега-психолог считает, что я специально категоризирую всё жесточайшим образом, чтобы потом сталкиваться со смешением категорий и испытывать мазохистское удовольствие от этого.

    Мне это видится следующим образом: люди, которых я всегда воспринимал асексуально, поскольку всё остальное неуместно, оказываются со мной наедине в большом праздничном помещении, потому что... скажем, празднование переместилось в сад. И они вдруг — обе — начинают гладить меня и заботливо целовать.

    Мне, конечно, не по себе, я протестую — вежливо и деликатно — но получаю от этого разрыва шаблона истинное и стыдное удовольствие.

    Дай бог каждому, кто мне нравится, совратить меня вопреки моей воле!

    А ещё я понимаю одну важную вещь: что сейчас мои чувства таковы, будто бы они и есть отражение моей текущей жизни (если верить во все эти цепочки перерождений), потому что ни к чему они не ведут и ничего не требуют.

    Когда я был в начальной школе (в другом районе города, там, где до сих пор живут бабушка и дедушка), вокруг школы был огромный двор, огороженный низким бетонным забором. По нему можно было ходить, соблюдая равновесие, вдоль периметра; некоторые части территории были по-настоящему трудными для прохождения: там шли практически сплошные деревья (это было в задней части двора, за школьным зданием). Ходя по этому забору, я забывал сам себя, забывал это пресловутое социальное «я»: я не то, что не мог ответить на вопрос о том, кто я такой, — мне бы и в голову не пришло его себе задавать.

    И вот сейчас, будучи (формально) взрослым, более-менее успешным и даже в некоторой степени физически привлекательным, я внезапно отдаю себе отчёт: человек, чей статус мне не важен, которым я не мог бы похвастаться перед родителями... хуже того, — даже если бы он был другим, боюсь, моё отношение было бы тем же (хотя откуда мне знать); я просто думаю о ней и понимаю, что ни пламени искрящихся переживаний моих 14-ти лет, ни красивой мощности чувств моих 17-ти лет нет и в помине. Я бы никогда не поверил, что такой момент может настать.

    Я только думаю о ней — и в моём туловище (которое стоило бы ещё подкачать, чтобы уменьшить долю жира) начинает трещать сдержанное пламя. Сдержанно оно вовсе не потому, что я ему воли не даю, а потому, что и смысла ему нет вырываться за пределы интеллигентного ненавязчивого существования: ты прекрасна не так, что хочется похвастаться, а так, что у прохладной подушки, засыпая, я думаю не только о тебе: мой любимый парк, приятности минувших дней, её непокорные шутки, её безошибочные жесты, тема моих исследований, темнота.

    …знаешь, мне впервые в жизни хорошо от мысли, что кто-то просто есть на свете. Ей-богу, скажи я тебе это, ты так бы смеялась, что пришлось бы схватиться за стену. Но скажу по секрету, что даже это ты делаешь милее всех остальных.

    А если мне хочется проявить к тебе какие-то относительно бурные чувства (в до-сознании, не на выходе, что ещё более ценно: мне не приходится усмирять, всё сразу в гармоничном виде), меня как будто прогладили ладонью: остаются только плавное уютное тепло и оранжевое дачное мерцание.

    Вижу как: сижу у камина, переливающегося от оранжевого к коричневому оттенкам; не сижу, а полулежу; не полулежу, а мягко огибаю спинку кресла; не греюсь в своём теле, а смею поднести к тебе руку и — что совсем уж странно, но не странно — чувствую абсолютную этого уместность и легитимность, потому что так и должно быть.

    Вот уж не думал когда-либо, что мне выпадет счастье иметь то, что по своей сути ни хорошо, ни плохо. Оно просто так вовремя дополняет мою жизнь, что вопрос о её смысле сам собой отпадает.

    А абсурдность нашего с тобой общения заключается в том, что именно тогда, когда мы не обмениваемся мыслями, я наиболее отчётливо чувствую, как твои незримые ладони гладят меня без устали по самым больным местам.

    Как пушистый кот, в какой-то момент я совсем перестаю понимать, где нахожусь, — больно уж хорошо и небольно мне становится к тому моменту.

    Может быть, я зря хвалю тебя, но, честное слово, благодаря тебе все стандартные представления о человеческих грехах теряют силу.

    Егор подоткнул одеяло так, чтобы края закруглились в кокон.

    - Саша, – замерев, будто превратившись в камень, вдруг спросил он. – А где Эрик?

    - Я не знаю, – тихо ответила она и, когда он повернулся в её сторону, посмотрела ему в глаза.

    - Ты его не видела?

    Эля перевернулась на бок.

    - Я поищу.

    - Нет… – Егор облизал губы. – Пойдём вместе, я не могу так оставаться.

    Они вышли из дома, едва не касаясь друг друга рукавами. Егор сделал несколько шагов с крыльца и неожиданно (так, что Саша вздрогнула) устремился обратно к ней, едва не ткнувшись своим лицом в её.

    - Ты вообще понимаешь, — прошептал Егор. — Ты вообще понимаешь, что происходит?

    - Егор, — с улыбкой тихо сказала Саша. — Егор, что происходит? — Саша коротко расплакалась и вернула себе нейтральный и благочестивый вид. Она с быстрым пренебрежением посмотрела ему в глаза. — Егор, что происходит?

    Егор глубоко вздохнул и с каким-то, что ли, сожалением сделал большой шаг назад. Встал ровно.

    - Не говори ничего, — грозно сказала Саша.

    - Саш, — попытался Егор.

    - Нет! — выкрикнула Саша, вскинув руку.

    Егор резко остановился.

    - Нет, нельзя, — сказала Саша.

    - Саша, — мягко сказал Егор, немного покачиваясь на месте. — Саша, Саш.

    - Чего тебе? — сказала Саша, закатив глаза и немного отвернувшись в сторону.

    - Саша, — настойчиво повторил Егор.

    Саша открыла глаза и посмотрела на Егора.

    - Это Эдик? — ровно и холодно спросила она.

    - Кто же знает, — улыбнулся Егор, подрагивая краем губ. — Я не знаю, ты не знаешь, кто же знает? - Это Эдик? — ровно и холодно спросила Саша.

    Егор посмотрел ей в лицо без страха, будто вызывая на бесконтактный бой, а потом неторопливо размял шею и, прикрыв глаза, ответил, продолжая растягивать мышцы плеч.

    - Знаешь что, — сказал Егор. — Ты думаешь все тебя любят, потому что ты особенная? — он замер и сверху вниз, по-прежнему с запрокинутой головой, посмотрел на неё. — Нет. Нет в тебе ничего особенного. И приятного — тоже нет. — Егор грузно вздохнул. — Есть сигарета?

    - Только трава, — расдосадованно возразила Юля. - Ну давай, — сказал Егор - Ну давай, — согласилась Юля.

    В сарае никого не было.

    Загребая ногами воду с травы, Егор дошёл до угла постройки и остановился.

    Саша автоматически сделала то же самое и окинула взглядом двор перед собой.

    А на небе — страшно подумать — все эти маршруты, хотя аэропорта здесь и близко нет, — просто летают по своим маршрутам, их не остановить, и меня не остановить — подумала Саша — я великая, я могущественная, я отличная.

    Саша бесшумно, по-птичьи заплакала.

    Слёзы катились из глаз, как мелкий дождь, видно их не было.

    А на небе — страшно и приятно представить — вращаются кусочки моего серебряного браслета, вращаются и поют, как будто нет ничего другого, кроме них.

    За колодцем виднелось что-то тёмное.

    И кроссовки, какие редкие кроссовки – Саша невольно засмотрелась.

    Какие аккуратные кремового цвета швы, какой гармоничный стык подошвы с пяточной частью.

    И почти опрокинувшееся ведро с водой, так приятно охладившее пылавшую голову.

    — Я не могу в это поверить, – сказал Егор и засмеялся. – Серьёзно, это какой-то бред.

    Они вернулись в дом и позвали Элю, безразлично осмотрели кухонный стол.

    - Чай можно заварить, — это голос Егора.

    - С чего бы? — несколько зло от потери контроля ответила Саша.

    - Юля-я? — позвал Егор, стоя у нижних ступенек лестницы. Поставил правую ногу на вторую ступеньку. — Юля-я? - Что там? — спросила Юля, глядя на деревянную маску на стене возле окна.

    Егор начал подниматься по лестнице.

    - Что там? — спросила Юля, глядя на источенные углы половых досок.

    Егор по пояс поднялся на второй этаж, постоял так, раскачиваясь в ритм нашей мелодии, спустился легко и со свежестью.

    Не поворачиваясь друг к другу спиной, они прошли на кухню. Саша села за стол спиной к стене, прямо возле окна.

    Егор сел напротив неё.

    Они оба так сильно устали.

    Из гостиной появилась тёмная фигура и в два шага оказалась за спиной у Игоря.

    Егор тяжело выдохнул и повалился вперёд.

    Саша не могла пошевелиться.

    Она перевела взгляд с окровавленного ножа в руке убийцы на лицо.

    И улыбнулась.

    View Full
  • leba-vafelnikova
    24.05.2021 - 2 weeks ago

    Я в огне

    -Вы уже поставили подпись? Восемнадцать семьдесят, пожалуйста. И вот здесь ещё одну.

    -Потому что девочки всегда нет-нет, да и симпатичные чем-то, а мальчики – н-у-у столько фотографий перерыть приходится, даже если в жизни хорошенькие.

    Беркушов засмеялся («Серебряные колокольчики,» - всегда говорила мама) и едва не промахнулся тремя клетками, расписываясь в розовом листочке. Вообще-то подпись не особенно нравилась, но придумывать что-то новое было лень.

    -Ваша карточка и номер ячейки, пожалуйста. Спасибо, да, всё.

    Беркушов накрыл ладонью тёмный пластиковый прямоугольник и положил в карман.

    Есть дома, возле которых пьют пиво на скамейках, есть новые башни – целые отдельные районы, там цветастые дети аккуратно продавливают собой газон. Есть гораздо менее приятные замки с окурками и битым стеклом на тусклых лестницах, но это?

    Никита стоял в подъезде, с беззастенчивым интересом рассматривая изумительно чистые стены и широкие ступени лестницы.

    Лифта не было; за центральной колонной лестница начинала заметно изгибаться, вращая вместе с собой никитины колени и его чемодан. На ближайшей площадке возле каждой из четырёх двустворчатых дверей висели золотистые цифры. Лак на тёмном дереве отражал всё с почти зеркальной точностью (Беркушов потрогал поверхность пальцем); нужно было подниматься несколькими этажами выше. Шаги упруго перекатывались где-то наверху, под самым куполом потолочного свода. Никита поудобнее перехватил чемодан и постучал в дверь с цифрами 75 – это был последний этаж; первая цифра номера терялась в стене под массивной бежевой семёркой. Возле стен стояли обломки стульев. Здесь кончалась лестница, и была видна округлость всего здания: двери квартир шли по одной стороне площадки, другая же повисала где-то над лестницей, удерживаемая только лучезарными двухметровыми окнами.

    -Прошу прощения, - матовый голос заставил Никиту повернуться обратно к двери, едва не задев её углом чемодана.

    Ольга Игоревна добавляла в чай какие-то душистые травы, отчего запах мармеладом сковывал комнату и оседал на одежде.

    -В моём имени два величайших воителя Руси, - её щёки приподнимались, заставляя улыбаться в ответ. - Ну, может, и не величайших, но уж точно вызывающих симпатию.

    Никита сидел в небольшой, полной солнца и салатовых веток за окном кухне и думал, что очень приятно в духоте спиной сидеть к дверце холодильника, что ночью ему опять снился один из тех странных снов, которые весь день потом не выходят из головы (немного потяжелели веки) и что спать ему в этом безграничном, казавшемся совершенно пустым доме, заставляя своим дыханием колыхаться воздух.

    Как объяснила Ольга Игоревна (она жила здесь уже лет сорок), нужно было пройти сквозь желтоватый пух сквера, пересечь трамвайные пути, пропустив машины возле низкого белого заборчика, и свернуть у магазина налево.

    Под ногами шуршали камушки, скатившиеся с клумб, и в никитиной голове с таким же шелестом замирали мысли о каких-то отвлечённых вещах.

    От сквера до белого забор идти нужно было по небольшой, но вытянутой вдоль тропинки лужайке. Солнце свешивалось с дорожных знаков и антенн соседних домов; Никите пришлось расстегнуть воротник рубашки и перевести взгляд на остановку, в чьей мерцающей тени плавало несколько фигур. Где-то слева играла мягкая музыка; под ноги Беркушову выкатился резиновый мяч. Чтобы не наступить на него, он широко расставил ноги, на которые тут же наткнулись двое мальчиков в перламутровых комбинезонах. Стук мяча и тонкий шлейф смеха за углом дома, на висках – тонкие цепочки пота.

    Здание FruitBall (FurchtBall, называли её между собой сотрудники) возвели в лучших традициях имперского духа: металл облицовки сверкал высоко над городом, заставляя деревья клониться в сторону крепких приземистых домов, по примыкающей ко входу стоянке можно было бы гулять, как по кладбищу, вовремя прижимая локоть, чтобы не задеть боковые зеркала.

    Вчера, сразу после приезда, Никита уже заходил к Декасу, чтобы взять бумаги на одну из партий, а сейчас шёл с не вполне понятным настроением. Хорошая непыльная работа, вечера в компании другого отдела, ставящего исключительно верные ударения; впрочем, в том, что новые напарники будут не менее приятными, он не сомневался. За стеклянной дверью уже стояли люди, хотя до официального открытия оставался примерно час.

    Никита показал охраннику карточку, едва ли не пробежал мимо уходящего в пол второго этажа фонтана, обязанного успокаивать душу, и успел запрыгнуть в лифт, когда створки уже начали сдвигаться.

    -Я бы ни за что не выбрала, нет, ну ты посмотришь. Да глупости какие, нет, ты не знаешь.

    Девушка в полосатой футболке искала в сумке бумажку с номером, с трудом удерживая плечом телефон.

    -Да где же... перезвоню, слышишь.

    Она с таким раздражением захлопнула свою раскладушку, что Беркушов не выдержал и улыбнулся.

    Лене двадцать шесть, и она уж точно не собирается оставаться в этой дыре дольше, чем на месяц. Она добилась всех своих крупных целей, она любит запах глянцевой бумаги и, безусловно, работает на этой неделе вместе с Никитой.

    Выйдя из лифта, они последовали за мягким паласом в хранилище, и в голове:

    три шара на ящик, ящики нумеруются и маркируются с помощью указания длительности их превращения и силы реализации. Полчаса, час, три, восемь. Слуховые, зрительные, абсолютные. Дорого, дико дорого, запредельно (ладно, этого писать не стоит). Суперпопулярно, по-настоящему необходимо, лучше всего на свете.

    Когда FruitBall начала пускать рекламу по кабельным каналам, Никите было восемнадцать, на своё девятнадцатилетие он уже мог мельком видеть яркие картинки между центральными программами, между новыми захватывающими фильмами. Не то чтобы FruitBall понадобился целый год на развитие технологий, гораздо сложнее было сделать процедуры с шарами такими же естественными, как утренняя чистка зубов или распивание чая в гостях.

    -Ань, смотри, какая фигня!

    И Аня недовольно отрывалась от стирки на руках, вставая за мужниной, в родинках спиной. «Вот чего, ого,» - комкалось в руках кухонное полотенце, а через пару месяцев забывались уже и удивление, и недоверие, и несмелые мысли о том, что и сама бы Аня этим воспользовалась, - когда будет много денег, когда будет много-много денег и они уже отправят сына на курсы фотографии.

    Никите совершенно не нравился первый рекламный проект компании, как он теперь (да и давно уже) ни пытался проникнуться к нему хотя бы уважением, библейская аллюзия раздражала, хотя и оправдывала название. «Яблоко высшей воли, яблоко Ваших мыслей.» - один из старого вида шаров превращался в яблоко, одаряя какую-то брюнетку высшим счастьем.

    «Подробности по телефону – четыреста тридцать один...».

    -П-ф-ф, - сказал Максимка на пятничном заседании в самом начале Никитиной карьеры.

    -Лютый бред, - сказал Андрей Сергеевич, массируя виски.

    Никита ничего не сказал, но обвёл взглядом других членов отдела.

    Как-то так получилось, что новый ролик в финальной его версии они сделали уже без его присутствия (практиканты, ластики, скрепки не учитываются в отчётных документах), так что, может, он бы некоторые детали и изменил, но зрители менять ничего не хотели, заставляя выходить из строя целые участки телефонных линий.

    Шары благодаря Беркушовской привычке почти магическим образом скользили в ячейки ящиков, слишком чувствительные к бездушному обращению, чтобы быть поставленными на поток в заводских безднах.

    Он никогда не переставал удивляться сладости этой схемы: мысль – активация – эксплуатация – дезактивация. Попробовать помириться с мужем. Выяснить у друга подробности вечеринки. Избить начальника. Склонить к сексу знакомую.

    Никаких свидетелей, ни одного запрета, мысль о человеке – активация и превращение шара в него – эксплуатация – хлоп! Через полчаса, час, три часа, восемь, и никаких последствий.

    С Леной они попрощались около остановки, хотя Никита и решал некоторое время, не позвать ли её хоть в кафе. Вечер был достаточно прохладным, чтобы можно было подставлять спину ветру, не боясь быть занесённым сахарным песком. Листья шуршали так громко, что говорить приходилось в полный голос, и Никита вдруг понял, что не хотел бы заставлять себя проникаться симпатией к этой девушке, как не хочется плотно есть в полуденный зной.

    Они попрощались, договорившись утром встретиться у главного входа, и городок разросся мхом деревьев, устилая дорогу к дому Ольги Игоревны ласковым угасающим светом.

    Перед сном они с хозяйкой выпили ещё душистого чая и говорили о строительстве новых зданий в центре и о зоопарке, который раньше был в нескольких станциях к западу. Пожелав спокойной ночи, Никита вышел на балкон подышать воздухом; он был совсем другим, нежели в крупных городах, и свободно лился куда-то под левую руку, оставляя в груди почти мятную прохладу. Приятный день (Беркушов медленно вдыхал лучи заходящего солнца), до работы идти недалеко. Надо будет посмотреть, где здесь что, такое аккуратное место. Смешные люди всё же; этот в пиджаке, лысый, весь потом изошёлся, пока ждал, похоже, ругался со своей любовницей, так и вылетел едва не в истерике, а блондинка всё просила у кого-то прощения. Хорошо, что стены звукоизолирующие, но кто-то же должен следить за клиентами. Их воля – скольких уже приходилось отмывать от крови, - лишь бы их самих шар не покалечил. Один парень вон активировал шар в свою тёщу, с которой тогда был в ссоре, так она его чуть голыми руками не прибила. Никита усмехнулся и скрестил руки на груди.

    Уже укладываясь в кровать, он заметил, что к воротнику рубашки, висящей на спинке стула, пристало немного пуха. Пару секунд Никита смотрел на него, сидя поверх простынки на кровати и опираясь на руки, но так и лёг, слушая шелест вечных деревьев.

    Когда было совсем темно, он открыл глаза и смотрел на потолок, не решаясь пошевелиться. Повернулся, решившись, на правый бок и начал рассматривать обои.

    Ну сон. Странный, весь будто в тумане. И о ком – вот это было гораздо более удивительным.

    Он стоял в размытом сквере с двумя знакомыми людьми (вспомнить бы, кто, друзья же? Может, с Максиком?), и один – и Никита ему очень доверял – говорил: вот, она сегодня не пойдёт с нами гулять, ездила на экскурсию в Витебск (это русский? Беларусь, что ли?), познакомилась с Олегом, любит его, а он её водит по всяким местам.

    И Никита видел во сне их вместе и думал, что они как назло неплохо смотрятся, что его клетчатая рубашка в цвет её брюк. Злился ужасно – и нет, не злился, только не мог ровно стоять, потому что так очевидно ничего не рассыпалось в его ладонях.

    Этот туман, ветки лип одна за другой, кругом, до самых ступней. Липли к щекам, цепляли за одежду, туманно тащили в себя.

    С этим ощущением и открыл глаза – не в холодном поту, не с сумасшедшим пульсом. Лежал, спокойный, и почему-то не мог ещё час заснуть.

    За завтраком Ольга Игоревна рассказывала, что вечером обещали дождь. Никита, как ни странно, только теперь вспомнил спросить о семёрке поверх старой цифры. У неё, у Ольги, племянница, когда была маленькая, очень любила книжки, в которых можно было наклейки лепить. Она их клеила под стол, на игрушки, на руки себе. А когда тётя просила перестать, смеялась и на неё какого-нибудь гномика клеила. Ну и так просто один раз приклеила на номер квартиры семёрку, потому что Ольгу Игоревну хотела поздравить с днём рождения.

    -У меня седьмого февраля, знаете, я даже снимать не стала спустя столько лет – она в Орле, а мне так приятно.

    Так вот один раз ей в почтовый ящик на двери кинули письмо для семьдесят пятой квартиры.

    -И странно, вроде, видно же, что цифра другая. А мне так никогда писем и не писали, да в гости свои все, приятели.

    В общем, было в письме что-то об измене, чуть ли не анекдотического плана, но Ольга Игоревна рассмеялась и сказала, что в другой раз дорасскажет.

    Дойдя до остановки, Никита вспомнил, что оставил на подоконнике часы, но решил не возвращаться. Лена была сегодня в красном сарафане.

    -Какую-то комедию смешную, сейчас... Из головы вылетело что-то.

    Они раскладывали шары, пересказывая смешные истории активации, иногда слишком сильно смеясь, чтобы продолжать работу. Обедать пошли под летние зонтики в конце улицы, разговаривая с ещё несколькими парами фруктовцев и с приехавшим утром Андреем Сергеевичем.

    Лена каждый день приходила в красивых лёгких платьях и иногда, разговаривая с девушками из другого отдела, бросала быстрый взгляд на Никиту.

    В пятницу Беркушов задержался в хранилище (Лена ушла вовремя, в какой-то клуб, с толи Витей, толи Димой из отдела разработок – злая), решил закончить с партией, осталось коробок восемь.

    За эти дни ему не снилось ничего странного, но то, с туманными липами, всё не выходило из головы, вращаясь в глубине памяти.

    Никита резко повернулся на щелчок и впервые увидел зелёную дымку вокруг одного из шаров – у него никогда не было мысли самому активировать шар.

    -Нет-нет, - расширились у него глаза. Он попробовал накрыть шар руками – каждая такая активация была на совести укладчика: где-то недоглядел, что-то забыл заблокировать.

    Шар в ладонях нагрелся и начал расти. На секунду Никиту ослепил свет, и он отвернулся, прикрыв руками лицо.

    И, чёрт побери (как больно глазам), это не просто штраф – это отдельный пункт на заседании, повторение мер предосторожности. Нужно будет докладывать – а ещё Андрей Сергеевич только-только приехал. Никита потёр глаза костяшками пальцев.

    -Эй, ты в порядке?

    Беркушов вздохнул и повернулся, отняв руки от лица.

    Перед ним стояла, ну.

    -Саша, - подсказала она с совершенно спокойным лицом.

    -Саша, - послушно повторил Никита, глядя на свои ботинки.

    Ещё бы, он же думал об этом в тот момент. Восемь часов, что ли? То есть выспаться сегодня уже точно не удастся.

    Он вздохнул и поднял голову, беря девушку за руку и заставляя идти за собой в одну из номерных комнат. Возле двери он похлопал себя по карманам и не нашёл карточки; повёл Сашу обратно и увидел свой прямоугольник на четвёртом ящике.

    «Неужели это Лена,» - устало подумал Беркушов, идя обратно к комнате.

    Войдя внутрь, он снова вздохнул и сел напротив Саши.

    -Почему я тебя вижу? - спросила она, склоняя голову набок.

    -Ты мне приснилась. Вспомнил обо сне.

    -Как тебя зовут? - Саша наклонила голову в другую сторону.

    -Никита. Знаешь, - он внезапно начал злиться. - Может, ты ещё ногами болтать начнёшь?

    Саша перестала улыбаться и села ровно.

    -Ты всегда такой? Я хмурюсь?

    Никита посмотрел на её лоб.

    -Нет.

    -А так?

    Никита положил было руки на края стула, но дотронулся до чего-то липкого и убрал их на колени.

    -Послушай, м-м, Саша. Я понятия не имею, кто ты в жизни, я с тобой даже не знаком, ужасно так с этим шаром получилось. Ну ты через восемь часов примерно исчезнешь, всё будет, как раньше.

    -А тебе не страшно?

    Никитины брови поползли вверх:

    -Мне? Почему мне должно быть страшно?

    -Мне не страшно. Страх же не могли выдумать просто так? Кому-то должно быть страшно? Вот мне, наверное...

    Теперь Саша действительно нахмурилась:

    -Мне наверняка рассказывали... Я ничего не могу вспомнить, но я уверена, что эти страхи не просто так.

    -Ты вообще ничего про себя не помнишь? А имя?

    -Я случайно сказала, пока не начала думать. Теперь так пусто в голове.

    Она повернула голову, глядя на стены комнаты:

    -А что здесь за место?

    -Я же говорю, ты исчезнешь через восемь часов. Здесь такие шары, люди приходят и задумывают кого-то. Общаются, не знаю, дерутся. А потом шары исчезают, люди идут домой.

    -А они грустят?

    Никита почесал щёку:

    -Грустят.

    -А мандарины ты почему не любишь?

    -После них руки пахнут кожурой. Мне не нравится.

    -А ты не пробовал на руки пакеты надевать?

    -И чистить в пакетах? - Никита улыбнулся. - Надо бы как-нибудь устроить, и правда.

    Саша тоже заулыбалась.

    -Кстати, Витебск в Беларуси.

    -Ну здорово, я ни разу там не был. В Украине много раз летом, в Чехии, не знаю, в Польше.

    -Я не очень люблю ехать куда-то. Такое ощущение, что едешь-едешь, захочешь обернуться, а все твои воспоминания кто-то выкинул в приоткрытое тамбурное окно.

    -И ты поэтому нигде не бывала?

    -Не знаю, я же не помню. Париж красивый, наверное. Париж в огне! Интересно, откуда эти слова?

    -А мы могли бы погулять? Здесь так неуютно.

    -Я же несколько раз говорил.

    -Ну Никита, ты сам устал, пойдём, я обещаю – никуда не подуй без тебя.

    -Нет.

    -Никита.

    -Нет!

    -Ты опять злишься на меня?

    Никита схватил пустую коробку и кинул её в стену:

    -Что тебе не ясно?! Я сто раз повторил! Ты задаёшь идиотские вопросы, да кого это волнует?! Я сижу с тобой и трачу это время, да я бы поспал прекрасно, да кто ты вообще? Меня просто бесит, мне все эти твои мысли, блин, ни о чём в голову врезаются и складываются одна на другую. Я не хочу слушать об этом! Я хочу нормально заниматься своими делами! Мне плевать, где находится Витебск, Саша, мне плевать!!!

    Этот туман опять встал перед глазами – ни отогнать, ни отмахнуться. Витебск, да почему Витебск?

    Никита сел обратно на стул; Саша смотрела в другую сторону, держа руки на коленях.

    -Саша, мне приснился такой сон, я даже не могу объяснить, в чём дело. Это ощущение... Ты теряешь. Ну. Это так пафосно звучит, конечно... Просто мне снилось, что тебя кто-то увёз далеко-далеко, я тебя больше не увижу, а это так дорого всё мне. Как когда тебе что-то настолько дорого, что смотреть больно и лучше больше никогда не видеться, злишься на других, когда они имя произносят. На себя. И ты сильный, веришь в себя, а ничего не получается, понимаешь?

    Когда они вышли на улицу, было три часа ночи.

    -Куда ты хочешь пойти?

    -А что есть в этом городе? Деревья красивые очень.

    Почистив зубы, Ольга Игоревна полила цветы и поставила разогреваться сковородку. Она даже не удивилась, что Никита не пришёл ночевать – эти молодые, они столько работают, взять хоть её племянницу. Жалко, конечно, она хотела альбомы показать, рассказать про дом. Надо бы включить телевизор, скоро программа начинается.

    Дверь на балкон была приоткрыта; день ещё не набрал силу, так что медленная прохлада покачивалась на антресолях и и веточках клёнов. Около подъезда кто-то играл на гитаре, и несколько голосов пели.

    Ольга Игоревна села в кресло и прикрыла глаза.

    Знаешь, мне нравится, как ты молчишь, думая о своём я ни разу не видела, но несложно представить если бы не сомненья и чувство, что всё не так, я не читала бы про горы, гоняя по тарелке мак

    знаешь, мне нравится всё, что ты знаешь и не знаешь, я ищу слова в каждой букве, меняя весь алфавит это безумно глупо, но я не стыжусь себя, ведь не останется мыслей в пряностях января

    и нечего думать, нечего ждать смотри, как стекают капли дождя и нечего думать, нечего ждать смотри, как стекают капли дождя

    послушай, как кончится песня неясным и тихим щелчком мне так несказанно весело я смеюсь золотым порошком

    они лучше всех вместе взятых, да только никто не возьмёт и каждому есть, что ответить, втолкнув слова в чужой рот если бы не метели и пробки до самой луны, то все бы окаменели, ведь лучше их всех только мы

    и нечего думать, нечего ждать смотри, как стекают капли дождя и нечего думать, нечего ждать смотри, как стекают капли дождя

    и всё так прозрачно, что мы молчим стекая, как капли дождя друг другу совсем не нужны стекаем, как капли дождя

    View Full
  • leba-vafelnikova
    24.05.2021 - 2 weeks ago

    Холод

    Беркушов всё стоял у окна и не знал, куда деть пальцы. Хоть бы одна живая муха; или опять пластилиновым слоем размазывать пыль по стеклу и дышать зелёным деревом рамы. Оборачиваться на сизое трюмо, пахнущее новогодними подарками (по-сладкому рыжими от огоньков гирлянд). Он всё стоял, и секунды вились одна подле другой перламутровой лентой, где-то в метре от стрелок настенных часов. "Что же делать с этими матросами? - думал он. - Если не решить проблему сразу, то из неё может выйти абсолютное чёрте что. Как же, как же! - они наверняка врут. Что за хрустящая лживость в их словах; да как можно было на крейсере не видеть, не думать - случайно потопить несколько рыбацких лодок, да так, чтоб никто и не выбрался; сейчас время такое (так непременно думает каждый), но именно сейчас столько кирпичной муки на улицах города, эти штыки и растяжки по алым коридорам Петрограда". "Да они их просто застрелили и сбросили под лёд," - вдруг вытянулось лицо у Беркушова. Он бы хоть сейчас прямиком побежал сквозь фонари Лиговского, чтобы сказать этим матросам, чтобы бить их до крови белёсыми кольцами правого кулака и звучало в хрусте их носов - да кто вы такие, да откуда на вас эти улыбки восемнадцатого века - впору бы на ассамблею с графами пить шампанское? Он всё стоял и стоял, переминаясь с ноги на ногу, скрестив поверх плотного пальто руки, отчего спину неприятно сдавливало ремнём от кобуры, а по Малой Неве плыли пароходы, плыли небольшие финские баржи; а в фонарном обмороке окоченевших улиц снежинки сталкивались с идущими к Марсовому полю сапогами. "Какая глупость - случайно утопили. Да под лёд же бросили, под лёд". И такая приторная уверенность подступила в этот момент к Беркушовскому горлу, что закружились перед глазами кивающие пряничными головами рыбаки. И он был совершенно разбитым, и он был совершенно правым.

    View Full
  • leba-vafelnikova
    24.05.2021 - 2 weeks ago

    Пчёлки

    Меня искало человека три, поэтому на экране ноутбука, лежащего на траве около деревянного кресла, мигала иконка новых сообщений. Мне не хотелось ни читать, ни отвечать; я сбавила ход только возле самого забора, открывая ворота и выходя на дорогу.

    Когда мы шли по жаркой дачной пыли, посыпанной редким гравием, возле одного из поворотов заблестел салатовый пруд. Маленькие яркие цветы рядом с автомобильной колеёй все были в придорожной муке -- срывай и пеки на солнце.

    -- Я сама даже удивилась, мне редко снятся сны с таким большим количеством персонажей. И там, и там, и там люди, все меня знают, я всех знаю, и у тебя нет самого нужного, как когда во сне на лыжной трассе теряешь свой рюкзак.

    -- Или ещё обиженные сны.

    -- Да-а-а, и все тебя поддерживают, наверное, а человеку как об стенку горох, он даже появляется только под конец.

    -- Мне очень страшно, если вместо того, кого искал, в этот момент видишь какую-то давнюю ту, и все как так и надо.

    -- Да-а, так тяжело потом в груди, как проснёшься.

    Справа начали подниматься густые камыши, дорога стала более травянистой. Деревьев почти не было.

    -- Прикиньте, мне на днях тут. В общем, я это всё видел своими глазами.

    Небольшой перламутровый камушек покатился в обочину.

    -- В мире есть пчёлы и пчёлки. Причём пчёлки сами такие сиреневые, цветочные, цветы их принимают за своих и открываются, иначе никак. А пчёлы собирают.

    На вот такой вот дороге встретились пчёлка и пчела. Пчёлка очень торопилась, не веря своей радости, потому что пчела предложил вместе летать. Ну и она так. Они не говорят ничего друг другу, я просто понимаю. Она радуется и типа: "Мы будем вместе?", а пчела не скажет же: "Ты же понимаешь, что это только для сбора". Ой, да при чём здесь эти пчёлы, блин, а сны все, когда всё из рук валится, не можешь сделать ничего.

    -- Бежать, конечно.

    -- Нет, ну а пчёлка не чувствует, что он её бросит?

    Серый камешек покатился в траву.

    -- Ну то есть здесь же дело, ы-хы-хы, не в том, что типа пчёлы встречаются, просто это вот ощущение. И ей всё указывает, и эта тяжесть внутри, как поутру, даже не спросишь, потому что...

    -- Вон там за камышами видно уже.

    -- Раздевайся и полезай в воду, с*ка.

    И они сложили пальцы наподобие пистолета.

    2

    Потом мы сидели под крыльцом. Это такой куб без одной стены, а вместо неё идёт лестница. Если часть стены всё же поставить с помощью листа дерева, получалась крутая комната, «Норка».

    На гвоздях, вбитых в цемент, держались доски со всевозможными штуками, отвинченными или просто найденными в военных вагончиках через несколько участков ближе к лесу. В одном из них мы даже нашли разрезанный улей, который вполне естественно смотрелся тогда на коротких волосиках Кости.

    А, ну да, к слову, однажды мы прыгали с этих вагончиков на траву, тогда у меня впервые возникло ощущение, что высоты не бывает, ты просто не слишком хорошо сгибаешь ноги при приземлении.

    Зато сейчас, когда мы сидели в «Норке» с пачкой отвратительных луковых чипсов, от которых меня до сих пор тошнит, Костя рассказывал, как много на поле сухих трубочек, которые можно курить, набирая дым в рот.

    Я открыла глаза – над головой были ветки какого-то куста, около листьев кругами вились мошки. Направо мне мешала посмотреть довольно высокая трава. Я снова закрыла глаза и начала водить по ней рукой, зажимая травинки между пальцами и слыша, как где-то за головой по-птичьи шелестели деревья. Запаха пруда почти не чувствовалось, вся окружающая зелень сливалась в один прохладный поток и застывала в метре от земли.

    Все мостики и склоны были скользкими и мягкими от жаркой лени. Если в такое время муравей поползёт по чьей-то ноге, то ему ничего не грозит.

    Я открыла глаза и повернула голову налево: в тени куста земля казалась совсем чёрной, вязкой, будто ты прислонилась спиной к вокзальной стене.

    Когда я шла от пруда, в середине дороги попадались настолько большие булыжники, что их нельзя было бы откопать руками. Обочины шевелились, полные насекомых, и постоянно меняли ширину.

    Когда жарко и темно, когда не до конца просыпаешься среди ночи, на стенах обрывками всё ещё висит твой сон, настолько тёмный, что в него можно макать хлеб. Ты ешь его, и тебе снятся пустые города, в которых никогда не светлеет, в которых совсем мало людей, но они ничего необычного не замечают. Ты ешь его и видишь из окна, находясь под крышей многоэтажки, что смерч ядовито-зелёного цвета уже искривил несколько соседних домов, и бежишь вниз по лестнице. Ты ешь его и ищешь кое-кого в бабушкиной квартире, комнаты которой полны каких-то спящих людей, не удивляешься тому, что под окном каток, а Бруклинский мост в Англии.

    Хлеб белеет и становится тёплым снегом вокруг, не падающим, а лежащим огромными холмами. Хлеб теснится и обнимает мои руки, потому что я моргну, и опять начнутся поиски, но по какой-то случайности сейчас твоё прикосновение уже неотвратимо, и хлеб белой простынёй вместо неба накрывает нас с головой.

    3

    В середине комнаты стояла ванна с чуть тёплой водой, в которой сидел этот очаровательный мальчик. Таких, симпатичных и хоть немного просекающих мой юмор, всегда зовут или Андрей, или Максим, я даже не знаю, как так получается. Я даже загадываю про себя каждый раз, кем из них он окажется, а потом на выдохе улыбаюсь, типа: ха-ха, конечно, я совсем не напряжена и могу веселиться с чего-то своего, могу даже задуматься, накручивая волосы на палец, или вообще пойти отсюда, как будто меня что-то держит, угу.

    Ты тупой баран, на тебя даже злиться не будешь, только раздражение опять виснет в горле кислым коньяком, из-за чего я почти незаметно прислоняюсь к стене.

    -- У тебя что за херь на стенах?

    -- Тебе же не нравится, подумай ещё.

    -- Слишком грубо?

    -- Ну ты стесняешься, а? Можешь просто не так быстро. Ну ты вообще о чём там думаешь?

    -- Да я не могу привыкнуть так, ты прикинь, кому бы это нормально было?

    -- Так им и не повезло, что так и останутся с собой и в себе. Знаешь Бёме?

    -- Якоба Бёме? А, бездна, из которой всё берётся и появляется в нашем мире?

    -- Ну тебе же нормально, видишь, даже ничего придумывать не надо.

    -- Можно мне сесть?

    -- А есть куда?

    -- Типа нельзя тогда? Не на край ванны, в самом же деле, да.

    -- Может, ты пройдёшь до окна, я даже не обижусь, если стенку поковыряешь.

    -- Да я в последний раз голый бетон видела до ремонта в своей квартире, когда дом только построили и вместо унитаза была труба.

    -- А что ещё надо? Стремновато, но глянь, тут же деревья по всем окнам, не чувствуешь, что на тебя вся улица пялится, когда вылезаешь из воды.

    -- Хорошая улица, тут вообще люди ходят? Слушай, -- он смотрит на свои руки, которые медленно и даже осторожно обмывает. Потом опускает их в воду и смотрит на меня. -- а так и надо постоянно? Вот об этой всей хрени разговаривать?

    -- А тебе обязательно столько раз переспрашивать?

    -- Ну прости, конечно, мне никогда ещё не платили деньги за такие вещи.

    -- Что-то не нравится?

    -- Нет, круто. Круто!

    -- Как ты в первый раз соврала?

    Я немного нахмурилась, поняв, что так или иначе мне придётся быть честной, чтобы не запутаться. Ну и плюнула благополучно на опасения, потому что -- а чего бы и нет?

    -- Накидала рваной туалетной бумаги в унитаз, целый рулон. Спустила, она стала вздуваться, но потом утонула. Меня тогда недавно -- ну в тот день -- научили, то есть. Ну блин, объяснили, что надо её сколько-то именно использовать. Так я сразу и захотела проверить, что будет, если по-другому сделать. И, хм, прикинь. Именно в этот момент заходит бабушка и спрашивает -- это что вообще? Ты, э-э, что делаешь? Ну и я реву и говорю, что хотела скорее её потратить, чтобы нужно было идти в магазин, мы бы тогда пошли скорее гулять.

    -- Вот так чудеса. Мило.

    -- Да что не так, блин? Ты спрашиваешь, я что, не то опять делаю? Что, блин, не так?

    -- Ш-ш, мне всё нравится, успокойся.

    -- Извини, блин.

    -- Всё круто. Так, в четверг в это же время приходи, хватит на сегодня. Конверт на выходе возьми.

    -- Ага. Спасибо.

    (С*ка, с*ка, с*ка!)

    View Full
  • leba-vafelnikova
    24.05.2021 - 2 weeks ago

    Булочки с корицей

    О-ой как моему редактору не понравилась статья о поющих фонтанах. Это не то слово, как. Даже если бы я снова почувствовал на лице несколько капель его холодной слюны, вылетающей изо рта при каждом выдохе, мне бы не пришлось так сильно себя сдерживать -- что может быть ужаснее скуки в обществе человека, полагающего, что именно теперь он разбивает тебе сердце своими словами? Я едва дождался того момента, когда он, удовлетворённый своей кажущейся властностью, измождённый и даже немного испытывающий чувство вины (а потому внезапно снисходительный) позволил мне уйти из его кабинета и с щелчком закрыть деревянную дверь.

    "Боже мой, неужели у людей совсем нет головы," -- думается мне после такого. "Господи, почему каждый раз одно и то же," -- произношу я про себя, и меня заметно передёргивает: перед глазами, как живая картинка в серии слайдов, встаёт тот год, когда отец водил меня в церковь по воскресениям, это было настолько ненужным и непреложным, что я будто бы терялся в самом себе ещё днём субботы, пряча себя, слушая шум прибоя, лишь бы не встречаться взглядом со всеми этими старухами, корчащими крест своими руками. Я смотрел на любую из них и видел, как она бегала только что юной над полевыми цветами, едва задевая лёгкой ступнёй их раскалённые лепестки, как она проводила большим пальцем руки по своему бедру, прислонившись спиной к прохладной стене в ванной комнате, вдруг понимая, что это её тело, которое стало совсем другим, как она на мгновение задерживалась, прежде чем облизать ложку, которой размешивала чай в стакане, и закрывала лицо руками, медленно оседая на пол, давясь своими вздохами и отгоняя от себя мысли, вьющиеся с каждой минутой всё гуще возле её головы. Ты ли, седая, сидела тогда возле церковной колонны, и ничего более не желающие сизые волосы висели вдоль твоего лица, как грязновато-серые канелюры?

    Впрочем, все эти воспоминания никогда не заставляли меня забыть о делах, требующих немедленного выполнения, так что я без малейшей растерянности поднимал глаза на продавца в магазине (пока я стоял в очереди, вспоминались уже две моих собаки, от которых остались теперь только ошейники, хранящиеся в голубой коробке в чулане, да пара десятков фотографий, отснятых мной на полароид) и просил у него две булочки с корицей, пожалуйста. Семь пятьдесят, да, конечно. Спасибо.

    От магазина до моей квартиры дорога пролегала по парку, так что я мог есть пряные завитки (и в эту же секунду я запрещал себе думать об Л., тщеславно ухмыляясь своей независимости), роняя крошки прямо на осенние листья -- кто не видел их, кому они не надоедали с такой силой, как мне? Выйдя за низкую железную ограду, я сворачивал налево, проходил вдоль нескольких домов и поднимался по ступенькам в подъезд. Хотя пахло здесь и не первозданной чистотой, запах этот меня вполне устраивал: как человек, мало общающийся с кем-то тесно, я мог позволить себе быть этим запахом тоже, не скрести себя каждый вечер и даже делать вид, что лёгкая серость на воротничке рубашки -- это просто неудачно лёгший свет. Вывешивая одежду на балкон, я обычно застывал вечерами на какое-то время (не знаю, правда, сколько бы его могло быть) и пялился на рассыпанные огни, глухо постукивая подушечками пальцев по лоснящемуся заграждению балкона. Краска под моими пальцами иногда становилась ненадёжной, как двадцатилетние слова, и ромбики зелёного цвета прилипали к коже. Меня это вовсе не злило и не расстраивало; я был слишком уставшим и слишком трезвым, чтобы понимать, что от мира нельзя требовать невозможного; подобно давнишнему любовнику, он чувствовал это и в ответ не требовал невозможного от меня.

    Постояв некоторое время в покачивающейся мгле, я либо звонил по межгороду, чтобы мать не переживала насчёт возможных проблем в издательстве, либо шёл прямиком к телевизору, чтобы уснуть, даже не допив стакан настойки, и оставить кремовые занавески безразлично пританцовывать на ветру.

    Пару раз люди говорили мне, что это добром не закончится. Без шуток, именно в такой формулировке.

    - Послушай, это добром не закончится. Не брался бы ты за этот раздел.

    Или, совсем дружелюбно из-за успехов в собственной личной жизни:

    - Тебе больше нечем себя занять? Ты не видишь, как она смотрит на Марселя? Добром это не закончится, мужик. Бросил бы ты свои затеи.

    Но, чёрт, на то они и друзья, чтобы ни разу не сказать мне:

    - Знаешь, у тебя настолько тонкое чутьё -- что касается всех этих бредней. Даже не знаю, как бы я копался в этом дерьмище. Ах да, девушка эта, о которой ты прожужжал мне все уши, -- просто загляденье. Не будь ты моим другом, я был бросился за ней, глядя, как её лёгкое платье влетает в комнату вслед за её сладкими ножками!

    Ни одного поганого комплимента за все эти годы. Да и нужно ли мне это? Я с такой лёгкостью смеялся прилюдно над чужими раздумьями, что сейчас и не знаю уже, стоит ли хоть себя убеждать, что мне не всё равно. Но будь я немного иным, меня бы, пожалуй, пугала собственная неспособность радоваться таким простым вещам, как возможность просыпаться ночью от того, что мне жарко под её тонкой рукой, что утром можно открыть глаза пораньше и разглядывать её спину, которая настолько близко к моему лицу, что начинают болеть глаза -- тогда я закрывал бы их и снова прижимался щекой к той ямочке, под которой у неё находится лопатка (смешно -- засыпая сегодня, я вдруг вспомнил, как Л. неизменно осторожно переворачивала курицу в панировке деревянной лопаткой, хотя со всем остальным на кухне управлялась очень ловко). Милая-милая, кого ни положи рядом со мной, я только сдавленно потянусь (я и правда потянулся при этой мысли), я не буду убирать твои волосы с щеки, я не буду интересоваться твоими наивными планами и выслушивать переживания по поводу работы -- мне просто всё равно. Я надеюсь, что мне всё равно.

    И я засыпал.

    View Full
  • leba-vafelnikova
    24.05.2021 - 2 weeks ago

    Свидание

    Пойти, конечно, предпочтительнее в какое-нибудь не очень людное место.

    Река чтоб была, например, дома старые какие-нибудь (не кошачьи гнёзда, а с красивым фасадом.

    Можно ходить по тротуару у низкой каменной стенки и вполне справедливо, раз рядом река, а потому – опасно, держать за руку – а окурки выбросить можно в реку, не на асфальт, как обычно, ладно, шучу – он так и смеётся потом: «И-хо-хо!», заглядывает в глаза глубоко-глубоко, выискивает ответный признательный взгляд.

    Она, в желтоватом платье по сезону, сразу видно: Ирина. Идёт, задумчиво улыбаясь, следом за своим Игнатом (хоть имя и непривычное: Игнат, Игнат – сначала повторяешь раз сто, а потом увлекаешься и привязываешься), вертит его имя в голове, вертит дела, может, какие остались. У девушки разве может кончиться список дел? Беспокойные листья и мусор следуют за стремительной парой по воде.

    Наверное, им подошла бы венгерская музыка.

    Хотя, если честно, бог её знает, как она звучит.

    Игнат чувствует на лице порывы ветра, ловит их, чуть задирая нос, щурится в сумерках. Ирину буксирует следом его мятущаяся творческая рука.

    Резко падает скорость: достигнут мост.

    Можно стоять рядом, совсем параллельно друг другу, смотреть на воду в полусонном забытье, хоть совсем рядом, почти вплотную к ним только что был летний день. Игнат торжествует, глядя в жилейную воду, она по-дружески качает ему своей головой: получишь, захватишь. И не такие крепости брали твои богатырские руки. И не таких держал – в туманных поцелуях наугад.

    «Ира-Ира,» – говорит себе Ирина, расслабляя плечи в незаметную трапецию. С её свешенной лицом к воде головы летит и вращается прозрачный волос – вода примет всё.

    Мост железный, он подрагивает вслед за удаляющимся транспортом. Редко, но преданно: и через 10 секунд после того, как исчезли из виду габаритные огни, и через 15.

    Игнат считает про себя до 20, чтобы растянуть удовольствие.

    У кота могут забрать из-под носа, чтобы впредь не медлил, а у Игната – нет.

    Он улыбается обаятельной ниспадающей улыбкой нам всем и самому себе. Какое счастье!

    У Ирины чешется левая икра, она безразлично корябает другой ногой это место вверх-вниз-вверх. Наверх и смотреть смысла нет – оранжевое небо мутнеет предсказуемо, растянутое между огнями высоких зданий.

    Игнат краем глаза смотрит на жёлтую ткань справа от себя, спрашивает многозначительно:

    – Часто здесь бываете?

    Ирина не смеётся, потому что не смешно. Она издаёт губами шлёпающий звук и разворачивается в сторону Игната, будто направляясь куда-то мимо него.

    – Ты лучше знаешь, – говорит она, пружинисто обходя его со спины. – Даты и расписания, частоту и объём. Ты же умница, – заявляет Ирина, убедительно взглянув ему в лицо.

    Они, как бесконечно тяжёлый и старый железнодорожный состав, начинают своё движение дальше.

    – Тебе нравятся широкие реки?

    – Нет.

    – Тебе нравятся естественные реки, как в фильме «Овсянки»?

    – Нет.

    От радости Ирина закусывает губу и говорит куда-то вверх ещё раз:

    – Нет. Нет, не нравятся. Я реки не люблю, они грязные и пахнут мокрыми животными.

    Но спрашивать в ответ Ирине ничего не хочется.

    Как только мост кончается, Игнат направляет их вниз по каменной лестнице – туда, где река шумит ближе, качаясь в глубине шероховатых каменных ограждений.

    Игнат, когда целует, уютно окружает всё своими руками, не остаётся места вокруг, и всё наполняется камерным уютом.

    Эстетичные длинные пальцы, причина ирининой гордости – Игнат устремляет их все в её волосы, а пальцы красивые, потому что он играет на кларнете.

    Ирине он нравится этим, но ещё и десятком-другим различных вещей, она его, может, даже любит до беспамятства.

    От поцелуя ноги подкашиваются у всех – упали бы светофоры, если бы их не держали бетонные слои – или что там под асфальтом?..

    Ирина, когда целует его (точнее, когда он её целует), теряет голову, но думает тихонько: река шумит, покачиваясь – или это кровь шумит в голове? А если в голове, то в чьей – моей или его?

    Мы оба, даже представлять не нужно, что среди звёзд, – и так чувствуется – вращаемся в неровной тишине, не полной, не гнетущей.

    Лежать, засыпая, на раскладушке на даче под стрекотание жучар – такая ерунда по сравнению с тягучими, как проволока из латуни, поцелуями.

    Мир вращается, звуки идут на убыль, мост дрожит уже совсем по другой причине, ветер плывёт в невесомости.

    Когда Игнат (имени, конечно, в голове в этот момент нет – только гул проводов в трансформаторе на даче, шум крови в пылающих от стыдливого наслаждения ушах) водит руками по Ирининой спине, кажется, можно распасться на пылающий песок, сладкий, как ханибуш.

    Помимо поцелуев есть непочатый (ну початый, конечно, но совсем чуть-чуть) край радостей: гладить по спине, ходить в арт-хаусные кинотеатры, в кафе кидаться взглядом несдержанным и вызывающе нежным, в библиотеке, когда не вместе, читать и думать о том, как же повезло.

    И город отвечает поощрением: вывешивает отличную погоду, дождь сводит к минимуму, да и то – насылает камерно и только тогда, когда уместно.

    Когда Игнат отдаляет свои губы и даёт надышаться, Ирина уже с трудом стоит. Ах, летние вечера!

    Глядя куда-то мимо из-под полуприкрытых глаз, Ирина гладит Игнатово плечо.

    Река шумит рядом сдержанно, неловко оказавшись вблизи сверкающих перламутровом чувств.

    Отпустив Иринину руку, Игнат подходит к шершавому ограждению и опирается на него локтями. Заметив рядом лестницу, ведущую к воде, он предлагает спуститься.

    Ирине, конечно, не нравится запах древней воды, да и во тьме летней мало что уже видно, но она, искрясь взаимностью, приветливо следует за Игнатом в лёгком отдалении.

    Что-то грустно-барочное разворачивается в воздухе, как чай в горячей воде, играет, вторя воде – или это кровь стучит в голове?

    Улыбаясь светло и всепрощающе, героиней тургеневского текста идёт Ирина к теряющимся в темноте каменным ступеням. Там, внизу, шаги Игната стали похожи на встревоженный шорох.

    Ирина беспокоится за него, замедляет шаг, пугаясь неизвестности.

    – Игнат, – на улыбке зовёт она, ведь всё это шутка. – Игнат?..

    Как по железному котелку ударил половник.

    Из темноты шаги взбираются вверх по ступеням – их совсем не так много!

    Ирина столбенеет, поднимая руки к лицу.

    Звук приближается.

    Ирина разворачивается в сторону и начинает бежать на свет.

    Бежит к ступеням, ведущим на мост, к фонарям.

    Неловко бежит из-за красивого жёлтого платья.

    Оглянуться?

    Оглянуться?

    Ирина бежит, на ходу оборачивается.

    Видит: Игнат, перепуганный насмерть, бежит за ней – далеко, шагов пять.

    За ним тьма движется.

    Ирина приближается к ступеням, к фонарям.

    Прыгнула, оттолкнулась, дальше.

    Ещё оттолкнулась.

    Посмотреть назад не получится – ступени мелькают.

    За спиной Игнат кричит, а поверх – мат хриплым чужим голосом.

    Хрипит, крик Игната заглушает.

    Ещё оттолкнулась – сзади крик, топот.

    Добежала до верха, выбежала на освещённый мост – можно!

    Безопасно!

    Оборачивается – на верхних ступенях лежит уже лицом вниз Игнат, сверху навален грязный зверь в лохмотьях.

    – У-у-у, – хрипит зверь, кашляет страшно. – С...а, чётут, бл..., падла, мразь!

    Ковыряется у Игната в спине сверкающей линейкой – Игнат кричит страшно.

    У Ирины ноги подкашиваются.

    А зрачок Игната фиксирует с той же нежностью: жёлтое платье.

    Красивая спина.

    Ветер развевает ткань.

    Ещё ближе платье к другой части моста.

    Ещё меньше Иринины плечики.

    Ещё дальше.

    И мост трясёт, хотя ни одной машины.

    View Full